азался ему по виду своему.
- Нет, барон один, - отвечал ему с улыбкой и не без умысла князь.
- Ах, он ягель немецкий, трава болотная! - зашипел, заругался чиновник.
- Недаром меня так претило от него!
Почтенный смотритель древностей был страшный русак и полагал, что все
несчастья в мире происходят оттого, что немцы на свете существуют.
В Троицком трактире барон был поставлен другом своим почти в опасное
для жизни положение: прежде всего была спрошена ботвинья со льдом; барон
страшно жаждал этого блюда и боялся; однако, начал его есть и с каждым
куском ощущал блаженство и страх; потом князь хотел закатить ему
двухдневалых щей, но те барон попробовал и решительно не мог есть.
- Ах, ты, габерсупник{87}! - сказал ему почти с презрением князь.
- Почему же габерсупник? - возразил барон, как бы даже обидевшись таким
названием.
Вина за обедом было выпито достаточное количество, так что барон сильно
захмелел, а князь отчасти, в каковом виде они и отправились домой.
- Это Сухарева башня? - говорил барон не совсем даже твердым языком и
устремляя свои мутные глаза на Сухареву башню.
- Сухарева! - отвечал ему прежним же насмешливым тоном князь.
- Ее Брюс{87} построил? - продолжал барон надменнейшим и наглейшим
образом.
- И не думал! - возразил ему серьезно князь.
- Как не думал? - воскликнул барон. - Я положительно знаю, что
водопровод ваш и Сухареву башню построил Брюс.
- Ну, да, Брюс!.. Ври больше! - произнес уже мрачно князь.
- Нет, не вру, потому что в России все, что есть порядочного,
непременно выдумали иностранцы, - сказал барон, вспыхивая весь в лице.
- Отчего же ты до сих пор ничего порядочного не выдумал? - спросил его
князь.
- Отчего я?.. Что же ты меня привел тут в пример? Я не иностранец! -
говорил барон.
- Врешь!.. Врешь! Иностранцем себя в душе считаешь! - допекал его
князь.
- Вот вздор какой! - рассмеялся барон, видимо, стараясь принять все эти
слова князя за приятельскую, не имеющую никакого смысла шутку; затем он
замолчал, понурил голову и вскоре захрапел.
Князь же не спал и по временам сердито и насмешливо взглядывал на
барона. Его, по преимуществу, бесила мысль, что подобный человек, столь
невежественный, лишенный всякого чувства национальности, вылезет, пожалуй, в
государственные люди, - и князю ужасно захотелось вышвырнуть барона на
мостовую и расшибить ему об нее голову, именно с тою целию, чтобы из него не
вышел со временем государственный человек.
По возвращении в Останкино, барон, не совсем еще проспавшийся, пошел
досыпать, а князю доложили, что присылала Анна Юрьевна и что вечером сама
непременно будет. Между тем княгиня велела ему сказать, что она никак не
может выйти из своей комнаты занимать гостью, а поэтому князю самому надобно
было оставаться дома; но он дня два уже не видал Елены: перспектива провести
целый вечер без нее приводила его просто в ужас. Проклиная в душе всех на
свете кузин, князь пошел к Елене и стал ее умолять прийти тоже к ним
вечером.
- Но меня жена ваша, может быть, не велит принять, или, еще хуже того,
приняв, попросит уйти назад! - возразила ему Елена.
- Что за пустяки! - произнес князь. - Во-первых, жена моя никогда и ни
против кого не сделает ничего подобного, а во-вторых, она и не выйдет,
потому что больна.
- Да, е
- Нет, барон один, - отвечал ему с улыбкой и не без умысла князь.
- Ах, он ягель немецкий, трава болотная! - зашипел, заругался чиновник.
- Недаром меня так претило от него!
Почтенный смотритель древностей был страшный русак и полагал, что все
несчастья в мире происходят оттого, что немцы на свете существуют.
В Троицком трактире барон был поставлен другом своим почти в опасное
для жизни положение: прежде всего была спрошена ботвинья со льдом; барон
страшно жаждал этого блюда и боялся; однако, начал его есть и с каждым
куском ощущал блаженство и страх; потом князь хотел закатить ему
двухдневалых щей, но те барон попробовал и решительно не мог есть.
- Ах, ты, габерсупник{87}! - сказал ему почти с презрением князь.
- Почему же габерсупник? - возразил барон, как бы даже обидевшись таким
названием.
Вина за обедом было выпито достаточное количество, так что барон сильно
захмелел, а князь отчасти, в каковом виде они и отправились домой.
- Это Сухарева башня? - говорил барон не совсем даже твердым языком и
устремляя свои мутные глаза на Сухареву башню.
- Сухарева! - отвечал ему прежним же насмешливым тоном князь.
- Ее Брюс{87} построил? - продолжал барон надменнейшим и наглейшим
образом.
- И не думал! - возразил ему серьезно князь.
- Как не думал? - воскликнул барон. - Я положительно знаю, что
водопровод ваш и Сухареву башню построил Брюс.
- Ну, да, Брюс!.. Ври больше! - произнес уже мрачно князь.
- Нет, не вру, потому что в России все, что есть порядочного,
непременно выдумали иностранцы, - сказал барон, вспыхивая весь в лице.
- Отчего же ты до сих пор ничего порядочного не выдумал? - спросил его
князь.
- Отчего я?.. Что же ты меня привел тут в пример? Я не иностранец! -
говорил барон.
- Врешь!.. Врешь! Иностранцем себя в душе считаешь! - допекал его
князь.
- Вот вздор какой! - рассмеялся барон, видимо, стараясь принять все эти
слова князя за приятельскую, не имеющую никакого смысла шутку; затем он
замолчал, понурил голову и вскоре захрапел.
Князь же не спал и по временам сердито и насмешливо взглядывал на
барона. Его, по преимуществу, бесила мысль, что подобный человек, столь
невежественный, лишенный всякого чувства национальности, вылезет, пожалуй, в
государственные люди, - и князю ужасно захотелось вышвырнуть барона на
мостовую и расшибить ему об нее голову, именно с тою целию, чтобы из него не
вышел со временем государственный человек.
По возвращении в Останкино, барон, не совсем еще проспавшийся, пошел
досыпать, а князю доложили, что присылала Анна Юрьевна и что вечером сама
непременно будет. Между тем княгиня велела ему сказать, что она никак не
может выйти из своей комнаты занимать гостью, а поэтому князю самому надобно
было оставаться дома; но он дня два уже не видал Елены: перспектива провести
целый вечер без нее приводила его просто в ужас. Проклиная в душе всех на
свете кузин, князь пошел к Елене и стал ее умолять прийти тоже к ним
вечером.
- Но меня жена ваша, может быть, не велит принять, или, еще хуже того,
приняв, попросит уйти назад! - возразила ему Елена.
- Что за пустяки! - произнес князь. - Во-первых, жена моя никогда и ни
против кого не сделает ничего подобного, а во-вторых, она и не выйдет,
потому что больна.
- Да, е