сли не выйдет, в таком случае приду с удовольствием, - сказала
Елена.
Сидеть с гостями князь предложил в саду, где, по его приказанию, был
приготовлен на длинном столе чай с огромным количеством фруктов, варенья и
даже вина.
Анна Юрьевна приехала в своей полумужской шляпе и вся раскрасневшаяся
от жару. Она сейчас же села и начала тяжело дышать. Увы! Анна Юрьевна,
благодаря ли московскому климату, или, может быть, и летам своим, начала
последнее время сильно полнеть и брюзгнуть. Князь представил ей барона,
который окончательно выспался и был вымытый, причесанный, в черном сюртучке
и в легоньком цветном галстуке. Вскоре затем пришла и Елена: огромный черный
шиньон и черные локоны осеняли ее бледное лицо, черное шелковое платье
шикарнейшим образом сидело на ней, так что Анна Юрьевна, увидав ее, не могла
удержаться и невольно воскликнула:
- Как вы прелестны сегодня!..
И сама при этом крепко-крепко пожала ей руку.
Барон тоже благосклонным образом наклонил перед Еленой голову, а она, в
свою очередь, грациозно и несколько на польский манер, весьма низко
поклонилась всем и уселась потом, по приглашению князя, за стол.
- Et madame la princesse?* - спросила она, как бы ничего не знавши.
______________
* А госпожа княгиня? (франц.).
- Она больна, - отвечал князь.
- И довольно серьезно, кажется, - заметила Анна Юрьевна, на минуту
заходившая к княгине.
- Серьезно? - переспросила ее Елена.
- По-видимому, - отвечала Анна Юрьевна.
- Ну, нет! С ней это часто бывает, - возразил князь и, желая показать
перед бароном, а отчасти и перед Анной Юрьевной, Елену во всем блеске ее ума
и образования, поспешил перевести разговор на одну из любимых ее тем.
- Mademoiselle Helene! - отнесся он к ней. - Вы знаете ли, что мой
друг, барон Мингер, отвергает теорию невменяемости и преступлений{96}!
- Я? - переспросил барон, совершенно не помнивший, чтобы он говорил или
отвергал что-нибудь подобное.
- Да, вы!.. Во вчерашнем нашем разговоре вы весьма обыкновенные
поступки называли даже виной, - пояснил ему князь.
- А! - произнес многознаменательно, но с улыбкою барон.
- А вы не согласны с этою теорией? - спросила его Елена.
- Да, не согласен, - отвечал барон, хотя, в сущности, он решительно не
знал, с чем он, собственно, тут не согласен.
- Но почему же? - спросила его Елена.
- Потому что преступление... самое название показывает, что человек
преступил тут известные законы и должен быть наказан за то.
- А что такое самые законы, позвольте вас спросить? - допрашивала его
Елена.
- Законы суть поставленные грани, основы, на которых зиждется и
покоится каждое государство, - отвечал барон, немного сконфузясь: он
чувствовал, что говорит свое, им самим сочиненное определение законов, но
что есть какое-то другое, которое он забыл.
- Законы суть условия, которые люди, составившие известное общество,
заключили между собой, чтобы жить вместе, - так?.. - пояснила Елена барону и
вместе с тем как бы спросила его.
- Так! - согласился он с ней.
Князь при этом усмехнулся.
- Вот тебе на! - сказал он. - Ты, значит, отказываешься от нашего
казенного юридического определения, что законы суть продукт верховной воли,
из которой одной они проистекают.
- Нисколько я не отказываюсь от этого определения, и, по
Елена.
Сидеть с гостями князь предложил в саду, где, по его приказанию, был
приготовлен на длинном столе чай с огромным количеством фруктов, варенья и
даже вина.
Анна Юрьевна приехала в своей полумужской шляпе и вся раскрасневшаяся
от жару. Она сейчас же села и начала тяжело дышать. Увы! Анна Юрьевна,
благодаря ли московскому климату, или, может быть, и летам своим, начала
последнее время сильно полнеть и брюзгнуть. Князь представил ей барона,
который окончательно выспался и был вымытый, причесанный, в черном сюртучке
и в легоньком цветном галстуке. Вскоре затем пришла и Елена: огромный черный
шиньон и черные локоны осеняли ее бледное лицо, черное шелковое платье
шикарнейшим образом сидело на ней, так что Анна Юрьевна, увидав ее, не могла
удержаться и невольно воскликнула:
- Как вы прелестны сегодня!..
И сама при этом крепко-крепко пожала ей руку.
Барон тоже благосклонным образом наклонил перед Еленой голову, а она, в
свою очередь, грациозно и несколько на польский манер, весьма низко
поклонилась всем и уселась потом, по приглашению князя, за стол.
- Et madame la princesse?* - спросила она, как бы ничего не знавши.
______________
* А госпожа княгиня? (франц.).
- Она больна, - отвечал князь.
- И довольно серьезно, кажется, - заметила Анна Юрьевна, на минуту
заходившая к княгине.
- Серьезно? - переспросила ее Елена.
- По-видимому, - отвечала Анна Юрьевна.
- Ну, нет! С ней это часто бывает, - возразил князь и, желая показать
перед бароном, а отчасти и перед Анной Юрьевной, Елену во всем блеске ее ума
и образования, поспешил перевести разговор на одну из любимых ее тем.
- Mademoiselle Helene! - отнесся он к ней. - Вы знаете ли, что мой
друг, барон Мингер, отвергает теорию невменяемости и преступлений{96}!
- Я? - переспросил барон, совершенно не помнивший, чтобы он говорил или
отвергал что-нибудь подобное.
- Да, вы!.. Во вчерашнем нашем разговоре вы весьма обыкновенные
поступки называли даже виной, - пояснил ему князь.
- А! - произнес многознаменательно, но с улыбкою барон.
- А вы не согласны с этою теорией? - спросила его Елена.
- Да, не согласен, - отвечал барон, хотя, в сущности, он решительно не
знал, с чем он, собственно, тут не согласен.
- Но почему же? - спросила его Елена.
- Потому что преступление... самое название показывает, что человек
преступил тут известные законы и должен быть наказан за то.
- А что такое самые законы, позвольте вас спросить? - допрашивала его
Елена.
- Законы суть поставленные грани, основы, на которых зиждется и
покоится каждое государство, - отвечал барон, немного сконфузясь: он
чувствовал, что говорит свое, им самим сочиненное определение законов, но
что есть какое-то другое, которое он забыл.
- Законы суть условия, которые люди, составившие известное общество,
заключили между собой, чтобы жить вместе, - так?.. - пояснила Елена барону и
вместе с тем как бы спросила его.
- Так! - согласился он с ней.
Князь при этом усмехнулся.
- Вот тебе на! - сказал он. - Ты, значит, отказываешься от нашего
казенного юридического определения, что законы суть продукт верховной воли,
из которой одной они проистекают.
- Нисколько я не отказываюсь от этого определения, и, по