нна Юрьевна не унималась и гнала
лошадь.
Рысак, вытянув голову и слегка только пофыркивая, все сильнее и сильнее
забирал.
- Господи!.. Господи! - продолжал кричать Елпидифор Мартыныч и
стремился было сцапать у Анны Юрьевны вожжи, чтобы остановить лошадь.
- Не смейте этого делать! - прикрикнула та на него и еще сильнее
ударила вожжами по рысаку.
Елпидифор Мартыныч начал уже читать предсмертную молитву; но в это
время с парика его пахнуло на Анну Юрьевну запахом помады; она этого никак
не вынесла и сразу же остановила рысака своего.
- Ступайте вон! С вами невозможно так близко сидеть, - сказала она ему.
Елпидифор Мартыныч, нисколько этим не обиженный, напротив,
обрадованный, сейчас же слез, а Анна Юрьевна, посадив вместо него своего
грума, ехавшего за ними в экипаже доктора, снова помчалась и через минуту
совсем скрылась из глаз.
- Эка кобыла ногайская!.. Эка кобыла бешеная! - говорил Елпидифор
Мартыныч, обтирая грязь и сало, приставшие от колес к его глупой шинели.
- У них-с не кобыла это, а мерин! - заметил ему кучер его.
- Я не об лошади говорю, а об барыне! - возразил ему с досадой
Елпидифор Мартыныч.
- Д-да! Об барыне! - сказал, усмехнувшись, кучер.
IX
В этот же самый день князь ехал с другом своим бароном в Москву
осматривать ее древности, а потом обедать в Троицкий трактир. Елена на этот
раз с охотой отпустила его от себя, так как все, что он делал для мысли или
для какой-нибудь образовательной цели, она всегда с удовольствием разрешала
ему; а тут он ехал просвещать своего друга историческими древностями.
День был превосходнейший. Барон решительно наслаждался и природой, и
самим собой, и быстрой ездой в прекрасном экипаже; но князь, напротив,
вследствие утреннего разговора с женой, был в каком-то
раздраженно-насмешливом расположении духа. Когда они, наконец, приехали в
Москву, в Кремль, то барон всеми редкостями кремлевскими начал восхищаться
довольно странно.
- Как это мило! - почему-то произнес он, останавливаясь перед
царь-колоколом.
- Что же тут милого? - спросил его князь удивленным голосом.
- То есть интересно, хотел я сказать, - поправился барон и перед
царь-пушкой постарался уже выразиться точнее.
- C'est magnifique!* - проговорил он, надевая пенсне и через них
осматривая пушку.
______________
* Это великолепно! (франц.).
- Magnifique еще какой-то выдумал! - сказал князь, покачав головой.
- Ах, кстати: я, не помню, где-то читал, - продолжал барон, прищуривая
глаза свои, - что в Москве есть царь-пушка, из которой никогда не стреляли,
царь-колокол, в который никогда не звонили, и кто-то еще, какой-то
государственный человек, никогда нигде не служивший.
- Ты это у Герцена читал, - сказал ему князь.
- Так, так!.. Да, да! - подтвердил с удовольствием барон. - Этот Герцен
ужасно какой господин остроумный, - присовокупил он.
- Он и побольше, чем остроумный, - заметил каким-то суровым голосом
князь.
- Конечно, конечно! - согласился и с этим барон.
В Оружейную палату князь повел его мимо Красного крыльца и соборов.
Барон заглянул в дверь Успенского собора и проговорил: "Святыня
русская!" Перед вновь вызолоченными главами Спаса-на-Бору он снял даже шляпу
и
лошадь.
Рысак, вытянув голову и слегка только пофыркивая, все сильнее и сильнее
забирал.
- Господи!.. Господи! - продолжал кричать Елпидифор Мартыныч и
стремился было сцапать у Анны Юрьевны вожжи, чтобы остановить лошадь.
- Не смейте этого делать! - прикрикнула та на него и еще сильнее
ударила вожжами по рысаку.
Елпидифор Мартыныч начал уже читать предсмертную молитву; но в это
время с парика его пахнуло на Анну Юрьевну запахом помады; она этого никак
не вынесла и сразу же остановила рысака своего.
- Ступайте вон! С вами невозможно так близко сидеть, - сказала она ему.
Елпидифор Мартыныч, нисколько этим не обиженный, напротив,
обрадованный, сейчас же слез, а Анна Юрьевна, посадив вместо него своего
грума, ехавшего за ними в экипаже доктора, снова помчалась и через минуту
совсем скрылась из глаз.
- Эка кобыла ногайская!.. Эка кобыла бешеная! - говорил Елпидифор
Мартыныч, обтирая грязь и сало, приставшие от колес к его глупой шинели.
- У них-с не кобыла это, а мерин! - заметил ему кучер его.
- Я не об лошади говорю, а об барыне! - возразил ему с досадой
Елпидифор Мартыныч.
- Д-да! Об барыне! - сказал, усмехнувшись, кучер.
IX
В этот же самый день князь ехал с другом своим бароном в Москву
осматривать ее древности, а потом обедать в Троицкий трактир. Елена на этот
раз с охотой отпустила его от себя, так как все, что он делал для мысли или
для какой-нибудь образовательной цели, она всегда с удовольствием разрешала
ему; а тут он ехал просвещать своего друга историческими древностями.
День был превосходнейший. Барон решительно наслаждался и природой, и
самим собой, и быстрой ездой в прекрасном экипаже; но князь, напротив,
вследствие утреннего разговора с женой, был в каком-то
раздраженно-насмешливом расположении духа. Когда они, наконец, приехали в
Москву, в Кремль, то барон всеми редкостями кремлевскими начал восхищаться
довольно странно.
- Как это мило! - почему-то произнес он, останавливаясь перед
царь-колоколом.
- Что же тут милого? - спросил его князь удивленным голосом.
- То есть интересно, хотел я сказать, - поправился барон и перед
царь-пушкой постарался уже выразиться точнее.
- C'est magnifique!* - проговорил он, надевая пенсне и через них
осматривая пушку.
______________
* Это великолепно! (франц.).
- Magnifique еще какой-то выдумал! - сказал князь, покачав головой.
- Ах, кстати: я, не помню, где-то читал, - продолжал барон, прищуривая
глаза свои, - что в Москве есть царь-пушка, из которой никогда не стреляли,
царь-колокол, в который никогда не звонили, и кто-то еще, какой-то
государственный человек, никогда нигде не служивший.
- Ты это у Герцена читал, - сказал ему князь.
- Так, так!.. Да, да! - подтвердил с удовольствием барон. - Этот Герцен
ужасно какой господин остроумный, - присовокупил он.
- Он и побольше, чем остроумный, - заметил каким-то суровым голосом
князь.
- Конечно, конечно! - согласился и с этим барон.
В Оружейную палату князь повел его мимо Красного крыльца и соборов.
Барон заглянул в дверь Успенского собора и проговорил: "Святыня
русская!" Перед вновь вызолоченными главами Спаса-на-Бору он снял даже шляпу
и