видела только, что он
знакомится с какими-то странными людьми и бог знает какие иногда странные
вещи говорит. В числе самых сильных нравственных желаний княгини было
желание иметь детей, и она полагала, что быть матерью или отцом есть высшее
счастье человека на земле. Услыхав, что ее сопернице угрожает это счастие,
княгиня страшно и окончательно испугалась за самое себя; она, судя по
собственным своим чувствам, твердо была убеждена, что как только родится у
князя от Елены ребенок, так он весь и навсегда уйдет в эту новую семью; а
потому, как ни добра она была и как ни чувствовала отвращение от всякого
рода ссор и сцен, но опасность показалась ей слишком велика, так что она
решилась поговорить по этому поводу с мужем серьезно. При таком душевном
состоянии прописанных ей лекарств она, разумеется, не принимала и продолжала
весь остальной день плакать.
Елпидифор Мартыныч между тем, как обещал княгине, так и исполнил, и
направился прямо к Жиглинским. Во всех своих сплетнях, которыми сей
достопочтенный врач всю жизнь свою занимался, он был как-то необыкновенно
счастлив: в настоящем случае, например, Елизавета Петровна сама ждала его и
почти готова была посылать за ним.
- А, сокол мой ясный! - воскликнула она, увидав его из сада
подъезжающим к их даче. - Милости прошу! - повторила она, сама отворяя ему
калитку.
Елпидифор Мартыныч вошел к ней и хоть с небольшим удовольствием, но
поцеловал у нее руку.
- На лавочку, сюда, под тень! - говорила Елизавета Петровна и усадила
Елпидифора Мартыныча рядом с собой на одну из скамеечек.
- А мне бы, глупой, давно следовало вас поблагодарить! - начала она,
как бы спохватившись.
Елизавета Петровна до сих пор еще не говорила Елпидифору Мартынычу, что
стала получать от князя деньги, опасаясь, что он, старый черт, себе
что-нибудь запросит за то; но в настоящее время нашла нужным открыться ему.
- Ну, что тут... не стоит благодарности... - отвечал ей, в свою
очередь, как-то стыдливо потупляя свои очи, Елпидифор Мартыныч. - Словеса
наши, значит, подействовали, - прибавил он затем с оттенком некоторой
гордости.
- Подействовали отчасти, - отвечала Елизавета Петровна.
- Что же, на много ли князь распоясался? - спрашивал Елпидифор
Мартыныч.
- Не на много, не ошибется!
- А на сколько, однако?
- Ну, и говорить не хочется!.. Вы, однако, как-нибудь Елене не
проговоритесь, - она ничего не знает об этом.
- Зачем ей говорить! - отвечал Елпидифор Мартыныч, нахмуривая немного
свои брови. - А что, она здорова? - присовокупил он каким-то странным
голосом.
- То-то, что нет!.. Нездорова! - воскликнула Елизавета Петровна. -
Припадки, что я вам говорила, продолжаются.
- Что же это значит? - спросил ее со вниманием Елпидифор Мартыныч.
- Что значит? Я думаю, что обыкновенно это значит, - отвечала Елизавета
Петровна. - Беременна, кажется, - произнесла она, помолчав немного и более
тихим голосом, чем обыкновенно говорила.
- Вот тебе на! - сказал Елпидифор Мартыныч.
- И потому, господин его сиятельство, - продолжала Елизавета Петровна,
как-то гордо поднимая свою громадную грудь, - теперь этими пустяками,
которые нам дает, не думай у меня отделаться; как только ребенок родится, он
его сейчас же обеспечь двадцатью или тридцатью тысячами, а не то я возьм
знакомится с какими-то странными людьми и бог знает какие иногда странные
вещи говорит. В числе самых сильных нравственных желаний княгини было
желание иметь детей, и она полагала, что быть матерью или отцом есть высшее
счастье человека на земле. Услыхав, что ее сопернице угрожает это счастие,
княгиня страшно и окончательно испугалась за самое себя; она, судя по
собственным своим чувствам, твердо была убеждена, что как только родится у
князя от Елены ребенок, так он весь и навсегда уйдет в эту новую семью; а
потому, как ни добра она была и как ни чувствовала отвращение от всякого
рода ссор и сцен, но опасность показалась ей слишком велика, так что она
решилась поговорить по этому поводу с мужем серьезно. При таком душевном
состоянии прописанных ей лекарств она, разумеется, не принимала и продолжала
весь остальной день плакать.
Елпидифор Мартыныч между тем, как обещал княгине, так и исполнил, и
направился прямо к Жиглинским. Во всех своих сплетнях, которыми сей
достопочтенный врач всю жизнь свою занимался, он был как-то необыкновенно
счастлив: в настоящем случае, например, Елизавета Петровна сама ждала его и
почти готова была посылать за ним.
- А, сокол мой ясный! - воскликнула она, увидав его из сада
подъезжающим к их даче. - Милости прошу! - повторила она, сама отворяя ему
калитку.
Елпидифор Мартыныч вошел к ней и хоть с небольшим удовольствием, но
поцеловал у нее руку.
- На лавочку, сюда, под тень! - говорила Елизавета Петровна и усадила
Елпидифора Мартыныча рядом с собой на одну из скамеечек.
- А мне бы, глупой, давно следовало вас поблагодарить! - начала она,
как бы спохватившись.
Елизавета Петровна до сих пор еще не говорила Елпидифору Мартынычу, что
стала получать от князя деньги, опасаясь, что он, старый черт, себе
что-нибудь запросит за то; но в настоящее время нашла нужным открыться ему.
- Ну, что тут... не стоит благодарности... - отвечал ей, в свою
очередь, как-то стыдливо потупляя свои очи, Елпидифор Мартыныч. - Словеса
наши, значит, подействовали, - прибавил он затем с оттенком некоторой
гордости.
- Подействовали отчасти, - отвечала Елизавета Петровна.
- Что же, на много ли князь распоясался? - спрашивал Елпидифор
Мартыныч.
- Не на много, не ошибется!
- А на сколько, однако?
- Ну, и говорить не хочется!.. Вы, однако, как-нибудь Елене не
проговоритесь, - она ничего не знает об этом.
- Зачем ей говорить! - отвечал Елпидифор Мартыныч, нахмуривая немного
свои брови. - А что, она здорова? - присовокупил он каким-то странным
голосом.
- То-то, что нет!.. Нездорова! - воскликнула Елизавета Петровна. -
Припадки, что я вам говорила, продолжаются.
- Что же это значит? - спросил ее со вниманием Елпидифор Мартыныч.
- Что значит? Я думаю, что обыкновенно это значит, - отвечала Елизавета
Петровна. - Беременна, кажется, - произнесла она, помолчав немного и более
тихим голосом, чем обыкновенно говорила.
- Вот тебе на! - сказал Елпидифор Мартыныч.
- И потому, господин его сиятельство, - продолжала Елизавета Петровна,
как-то гордо поднимая свою громадную грудь, - теперь этими пустяками,
которые нам дает, не думай у меня отделаться; как только ребенок родится, он
его сейчас же обеспечь двадцатью или тридцатью тысячами, а не то я возьм