княгиня в самом деле видно расхворалась
не на шутку, потому что дня два даже не выходила из своей комнаты. В
продолжение всего этого времени князь ни разу не зашел к ней; на третье
утро, наконец, княгиня сама прислала к нему свою горничную.
- Княгиня приказали вас спросить, что могут они послать за Елпидифором
Мартынычем? - доложила ему та.
- А разве княгине не лучше? - спросил князь как бы несколько
встревоженным голосом.
- Никак нет-с, - отвечала горничная.
- Но почему же именно за Елпидифором Мартынычем? - произнес князь и
пошел к жене.
Княгиню застал он неодетою, с дурным цветом лица, с красными и как бы
заплаканными глазами.
- Чем вы больны? - спросил он ее, хотя и догадывался о причине ее
болезни.
- И сама хорошенько не знаю! - отвечала княгиня, стараясь не глядеть на
мужа.
- Но что за сумасшествие посылать за болваном Иллионским, - возразил
он.
- Потому что я ему больше других докторов верю, - отвечала княгиня
холодно и равнодушно.
- Но я-то ему не верю и не могу позволить ему лечить тебя! - проговорил
резко князь.
Княгиня слегка пожала плечами.
- В таком случае я останусь без доктора, - произнесла она.
Ответ этот, видимо, взбесил князя, но он сдержал себя.
- Зачем же вы в таком случае спрашивали меня? Посылайте, за кем хотите!
- произнес он и затем, повернувшись на каблуках своих, проворно ушел к себе:
князь полагал, что княгиня всю эту болезнь и желание свое непременно
лечиться у Елпидифора Мартыныча нарочно выдумала, чтобы только помучить его
за Елену.
Княгиня действительно послала за Елпидифором Мартынычем не столько по
болезни своей, сколько по другой причине: в начале нашего рассказа она
думала, что князь идеально был влюблен в Елену, и совершенно была уверена,
что со временем ему наскучит подобное ухаживание; постоянные же отлучки мужа
из дому княгиня объясняла тем, что он в самом деле, может быть, участвует в
какой-нибудь компании и, пожалуй, даже часто бывает у Жиглинских, где они,
вероятно, читают вместе с Еленой книги, философствуют о разных возвышенных
предметах, но никак не больше того. Когда князь сказал княгине, что они
переедут на дачу в Останкино, то она была очень рада тому. Ей казалось, что
он тогда, по необходимости, будет больше бывать дома и не станет каждый день
скакать в Москву для свидания с предметом своей страсти, а таким образом
мало-помалу и забудет Елену; но, по переезде на дачу, князь продолжал не
бывать дома, - это уже начинало княгиню удивлять и беспокоить, и тут вдруг
она узнает, что Елена не только что не в Москве, но даже у них под боком
живет: явно, что князь просто возит ее за собой.
Разузнать обо всем этом и подробно выведать княгиня могла через одного
только Елпидифора Мартыныча, в преданность которого она верила и наперед
почти была убеждена, что он все уже и знает. Получив от княгини приглашение
посетить ее больную, Елпидифор Мартыныч сейчас же воспылал гордостью.
- Митька, лошадей! - крикнул он как-то грозно своему лакею, и, когда
кони его (пара старых саврасых вяток) были поданы, он гордо сел в свою
пролетку, гордо смотрел, проезжая всю Сретенку и Мещанскую, и, выехав в
поле, где взору его открылся весь небосклон, он, прищурившись, конечно, но
взглянул даже гордо на солнце и, подъезжая к самому Останкину, так громко
кашлянул, что сид
не на шутку, потому что дня два даже не выходила из своей комнаты. В
продолжение всего этого времени князь ни разу не зашел к ней; на третье
утро, наконец, княгиня сама прислала к нему свою горничную.
- Княгиня приказали вас спросить, что могут они послать за Елпидифором
Мартынычем? - доложила ему та.
- А разве княгине не лучше? - спросил князь как бы несколько
встревоженным голосом.
- Никак нет-с, - отвечала горничная.
- Но почему же именно за Елпидифором Мартынычем? - произнес князь и
пошел к жене.
Княгиню застал он неодетою, с дурным цветом лица, с красными и как бы
заплаканными глазами.
- Чем вы больны? - спросил он ее, хотя и догадывался о причине ее
болезни.
- И сама хорошенько не знаю! - отвечала княгиня, стараясь не глядеть на
мужа.
- Но что за сумасшествие посылать за болваном Иллионским, - возразил
он.
- Потому что я ему больше других докторов верю, - отвечала княгиня
холодно и равнодушно.
- Но я-то ему не верю и не могу позволить ему лечить тебя! - проговорил
резко князь.
Княгиня слегка пожала плечами.
- В таком случае я останусь без доктора, - произнесла она.
Ответ этот, видимо, взбесил князя, но он сдержал себя.
- Зачем же вы в таком случае спрашивали меня? Посылайте, за кем хотите!
- произнес он и затем, повернувшись на каблуках своих, проворно ушел к себе:
князь полагал, что княгиня всю эту болезнь и желание свое непременно
лечиться у Елпидифора Мартыныча нарочно выдумала, чтобы только помучить его
за Елену.
Княгиня действительно послала за Елпидифором Мартынычем не столько по
болезни своей, сколько по другой причине: в начале нашего рассказа она
думала, что князь идеально был влюблен в Елену, и совершенно была уверена,
что со временем ему наскучит подобное ухаживание; постоянные же отлучки мужа
из дому княгиня объясняла тем, что он в самом деле, может быть, участвует в
какой-нибудь компании и, пожалуй, даже часто бывает у Жиглинских, где они,
вероятно, читают вместе с Еленой книги, философствуют о разных возвышенных
предметах, но никак не больше того. Когда князь сказал княгине, что они
переедут на дачу в Останкино, то она была очень рада тому. Ей казалось, что
он тогда, по необходимости, будет больше бывать дома и не станет каждый день
скакать в Москву для свидания с предметом своей страсти, а таким образом
мало-помалу и забудет Елену; но, по переезде на дачу, князь продолжал не
бывать дома, - это уже начинало княгиню удивлять и беспокоить, и тут вдруг
она узнает, что Елена не только что не в Москве, но даже у них под боком
живет: явно, что князь просто возит ее за собой.
Разузнать обо всем этом и подробно выведать княгиня могла через одного
только Елпидифора Мартыныча, в преданность которого она верила и наперед
почти была убеждена, что он все уже и знает. Получив от княгини приглашение
посетить ее больную, Елпидифор Мартыныч сейчас же воспылал гордостью.
- Митька, лошадей! - крикнул он как-то грозно своему лакею, и, когда
кони его (пара старых саврасых вяток) были поданы, он гордо сел в свою
пролетку, гордо смотрел, проезжая всю Сретенку и Мещанскую, и, выехав в
поле, где взору его открылся весь небосклон, он, прищурившись, конечно, но
взглянул даже гордо на солнце и, подъезжая к самому Останкину, так громко
кашлянул, что сид