шении его в каком-то официально-покорном
положении, что князь очень хорошо замечал и в глубине души своей мучился
этим.
- Барон приехал! - сказал он как можно более приветливым голосом.
- Слышала это я, - отвечала княгиня холодно.
"Опять этот холод и лед!" - подумал про себя князь. Обедать этот раз он
предположил дома и даже весь остальной день мог посвятить своему приехавшему
другу, так как Елена уехала до самого вечера в Москву, чтобы заказать себе
там летний и более скрывающий ее положение костюм.
Часа в три, наконец, барон явился к княгине в безукоризненно модной
жакетке, в щегольской соломенной летней шляпе, с дорогой тросточкой в руке
и, по современной моде, в ярко-зеленых перчатках.
- Я привез вам поклон от вашего папа, мама, сестриц, - говорил он,
подходя и с чувством пожимая руку княгини. - Все они очень огорчены, что вы
пишете им об нездоровье вашем; и вы действительно ужасно как похудели!.. -
прибавил он, всматриваясь в лицо княгини.
- Стареюсь, и от скуки, вероятно, - отвечала княгиня.
- А вы в Москве скучаете? - спросил барон.
- Ужасно!.. Препротивный город!.. - почти воскликнула княгиня.
Князь при этом разговоре сидел молча. Он догадывался, что жена всеми
этими словами в его огород кидает камушки.
На даче Григоровы обедали ранее обыкновенного и потому вскоре затем
пошли и сели за стол.
- Как чувствует себя бедная Марья Васильевна? - спросила княгиня
барона.
- Ах, боже мой! Виноват, и забыл совсем! Она прислала вам письмо, -
проговорил тот, вынимая из бумажника письмо и подавая его князю, который с
недовольным видом начал читать его.
- Марья Васильевна поручила мне умолять князя, чтобы он хоть на
несколько дней приехал к ней в Петербург, - объяснил барон княгине.
- Я и сама думаю, что ему надобно съездить, - проговорила та.
- Ты думаешь, а я не думаю! - произнес сердито князь, кидая письмо на
стол. - Черт знает, какая-то там полоумная старуха - и поезжай к ней!.. Что
я для нее могу сделать? Ничего! - говорил он, явно вспылив.
- Утешил бы ее тем, что она увидит тебя, больше ничего, - подхватила
княгиня.
- Если ей так хочется видеть меня, так пусть сама сюда едет, - сказал
тем же досадливым голосом князь.
- Как же самой ей ехать! - возразила княгиня.
- Она тронуться с постели теперь не может! - поддержал ее барон.
- Ну, когда не может, так и сиди там себе! - сказал князь резко, и
вместе с тем очень ясно было видно, до какой степени он сам хорошо сознавал,
что ему следовало съездить к старушке, и даже желал того, но все-таки не мог
этого сделать по известной уже нам причине.
Княгиня на последние слова его ничего не сказала; барон тоже. Он,
кажется, начинал немножко догадываться, что между супругами что-то неладное
происходит.
После обеда князь пригласил барона перейти опять в их мужской флигель.
Барон при этом взглянул мельком на княгиню, сидевшую с опущенными в землю
глазами, и покорно последовал за князем.
Княгиня, оставшись одна, опять села за рояль и начала играть; выбранная
на этот раз ею пьеса была не такая уже грустная и гневная, а скорее
сентиментальная. Видимо, что играющая была в каком-то более мечтающем и
что-то вспоминающем настроении.
Князь между тем велел подать во флигель шампанского и льду и заметно
хотел побеседовать с приятелем по душе. Приглашая
положении, что князь очень хорошо замечал и в глубине души своей мучился
этим.
- Барон приехал! - сказал он как можно более приветливым голосом.
- Слышала это я, - отвечала княгиня холодно.
"Опять этот холод и лед!" - подумал про себя князь. Обедать этот раз он
предположил дома и даже весь остальной день мог посвятить своему приехавшему
другу, так как Елена уехала до самого вечера в Москву, чтобы заказать себе
там летний и более скрывающий ее положение костюм.
Часа в три, наконец, барон явился к княгине в безукоризненно модной
жакетке, в щегольской соломенной летней шляпе, с дорогой тросточкой в руке
и, по современной моде, в ярко-зеленых перчатках.
- Я привез вам поклон от вашего папа, мама, сестриц, - говорил он,
подходя и с чувством пожимая руку княгини. - Все они очень огорчены, что вы
пишете им об нездоровье вашем; и вы действительно ужасно как похудели!.. -
прибавил он, всматриваясь в лицо княгини.
- Стареюсь, и от скуки, вероятно, - отвечала княгиня.
- А вы в Москве скучаете? - спросил барон.
- Ужасно!.. Препротивный город!.. - почти воскликнула княгиня.
Князь при этом разговоре сидел молча. Он догадывался, что жена всеми
этими словами в его огород кидает камушки.
На даче Григоровы обедали ранее обыкновенного и потому вскоре затем
пошли и сели за стол.
- Как чувствует себя бедная Марья Васильевна? - спросила княгиня
барона.
- Ах, боже мой! Виноват, и забыл совсем! Она прислала вам письмо, -
проговорил тот, вынимая из бумажника письмо и подавая его князю, который с
недовольным видом начал читать его.
- Марья Васильевна поручила мне умолять князя, чтобы он хоть на
несколько дней приехал к ней в Петербург, - объяснил барон княгине.
- Я и сама думаю, что ему надобно съездить, - проговорила та.
- Ты думаешь, а я не думаю! - произнес сердито князь, кидая письмо на
стол. - Черт знает, какая-то там полоумная старуха - и поезжай к ней!.. Что
я для нее могу сделать? Ничего! - говорил он, явно вспылив.
- Утешил бы ее тем, что она увидит тебя, больше ничего, - подхватила
княгиня.
- Если ей так хочется видеть меня, так пусть сама сюда едет, - сказал
тем же досадливым голосом князь.
- Как же самой ей ехать! - возразила княгиня.
- Она тронуться с постели теперь не может! - поддержал ее барон.
- Ну, когда не может, так и сиди там себе! - сказал князь резко, и
вместе с тем очень ясно было видно, до какой степени он сам хорошо сознавал,
что ему следовало съездить к старушке, и даже желал того, но все-таки не мог
этого сделать по известной уже нам причине.
Княгиня на последние слова его ничего не сказала; барон тоже. Он,
кажется, начинал немножко догадываться, что между супругами что-то неладное
происходит.
После обеда князь пригласил барона перейти опять в их мужской флигель.
Барон при этом взглянул мельком на княгиню, сидевшую с опущенными в землю
глазами, и покорно последовал за князем.
Княгиня, оставшись одна, опять села за рояль и начала играть; выбранная
на этот раз ею пьеса была не такая уже грустная и гневная, а скорее
сентиментальная. Видимо, что играющая была в каком-то более мечтающем и
что-то вспоминающем настроении.
Князь между тем велел подать во флигель шампанского и льду и заметно
хотел побеседовать с приятелем по душе. Приглашая