сени, хлопотать о
переходе на какое-нибудь другое место. В один день, наконец, он высказал
генералу свою просьбу об отпуске.
- Вы едете за границу? - спросил его тот насмешливо.
- Нет-с, в Москву! - отвечал ему барон.
- Отчего же не за границу? - повторил генерал опять насмешливо.
- Я не имею средств на то, - отвечал барон, гордо выпрямляясь перед
ним.
- Я могу испросить вам пособие, - произнес генерал уже серьезно.
- Я не болен и не имею права на пособие, - проговорил барон тем же
гордым тоном.
Он не хотел от этого дикого сатрапа{72} принимать никакого одолжения.
Генерал затем, весьма равнодушно написав на его докладной записке:
"Уволить!", - возвратил ее барону, который, в свою очередь, холодно с ним
раскланялся и удалился.
На другой день после этого объяснения, барон написал к князю Григорову
письмо, в котором, между прочим, излагал, что, потеряв так много в жизни со
смертью своего благодетеля, он хочет отдохнуть душой в Москве, а поэтому
спрашивает у князя еще раз позволения приехать к ним погостить. "Этот
Петербург, товарищи мои по службе, даже комнаты и мебель, словом, все, что
напоминает мне моего богоподобного Михайла Борисовича, все это еще более
раскрывает раны сердца моего", - заключал барон свое письмо, на каковое
князь в тот же день послал ему телеграфическую депешу, которою уведомлял
барона, что он ждет его с распростертыми объятиями и что для него уже готово
помещение, именно в том самом флигеле, где и князь жил. Барон после того не
замедлил прибыть в Москву и прямо с железной дороги в извозчичьей карете,
битком набитой его чемоданами, проехал в Останкино.
Самого князя не было в это время дома, но камердинер его показал барону
приготовленное для него помещение, которым тот остался очень доволен: оно
выходило в сад; перед глазами было много зелени, цветов. Часа в два,
наконец, явился князь домой; услыхав о приезде гостя, он прямо прошел к
нему. Барон перед тем только разложился с своим измявшимся от дороги
гардеробом. Войдя к нему, князь не утерпел и ахнул. Он увидел по крайней
мере до сорока цветных штанов барона.
- Зачем у вас такая пропасть этой дряни? - воскликнул он.
- Цветных брюк надобно иметь или много, или ни одних, а то они очень
приглядываются! - отвечал барон с улыбкою и крепко целуясь с другом своим.
- Княгиню видели? - спросил князь.
- Нет еще! - отвечал барон.
- Ну, так пойдемте к ней.
- Позвольте мне несколько привести себя в порядок, - отвечал барон.
- Будем ждать вас! - сказал князь и ушел к жене.
Ему поскорее хотелось видеть ее, потому что княгиня, как он успел
подметить, не совсем большое удовольствие изъявила, услыхав, что барон
собрался, наконец, и едет к ним гостить. Князь застал ее в зале играющею на
рояле. Звуки сильные, энергические, исполненные глубокой тоски, вылетали
из-под ее беленьких пальчиков. Княгиня в последнее время только и
развлечение находила себе, что в музыке. Князь некоторое время простоял на
балконе, как бы не решаясь и совестясь прервать игру жены. Невольное чувство
совести говорило в нем, что эти сильные и гневные звуки были вызваны из
кроткой души княгини им и его поведением; наконец, он вошел, княгиня сейчас
же перестала играть. Она никогда больше при муже не играла и вообще
последнее время держала себя в отно
переходе на какое-нибудь другое место. В один день, наконец, он высказал
генералу свою просьбу об отпуске.
- Вы едете за границу? - спросил его тот насмешливо.
- Нет-с, в Москву! - отвечал ему барон.
- Отчего же не за границу? - повторил генерал опять насмешливо.
- Я не имею средств на то, - отвечал барон, гордо выпрямляясь перед
ним.
- Я могу испросить вам пособие, - произнес генерал уже серьезно.
- Я не болен и не имею права на пособие, - проговорил барон тем же
гордым тоном.
Он не хотел от этого дикого сатрапа{72} принимать никакого одолжения.
Генерал затем, весьма равнодушно написав на его докладной записке:
"Уволить!", - возвратил ее барону, который, в свою очередь, холодно с ним
раскланялся и удалился.
На другой день после этого объяснения, барон написал к князю Григорову
письмо, в котором, между прочим, излагал, что, потеряв так много в жизни со
смертью своего благодетеля, он хочет отдохнуть душой в Москве, а поэтому
спрашивает у князя еще раз позволения приехать к ним погостить. "Этот
Петербург, товарищи мои по службе, даже комнаты и мебель, словом, все, что
напоминает мне моего богоподобного Михайла Борисовича, все это еще более
раскрывает раны сердца моего", - заключал барон свое письмо, на каковое
князь в тот же день послал ему телеграфическую депешу, которою уведомлял
барона, что он ждет его с распростертыми объятиями и что для него уже готово
помещение, именно в том самом флигеле, где и князь жил. Барон после того не
замедлил прибыть в Москву и прямо с железной дороги в извозчичьей карете,
битком набитой его чемоданами, проехал в Останкино.
Самого князя не было в это время дома, но камердинер его показал барону
приготовленное для него помещение, которым тот остался очень доволен: оно
выходило в сад; перед глазами было много зелени, цветов. Часа в два,
наконец, явился князь домой; услыхав о приезде гостя, он прямо прошел к
нему. Барон перед тем только разложился с своим измявшимся от дороги
гардеробом. Войдя к нему, князь не утерпел и ахнул. Он увидел по крайней
мере до сорока цветных штанов барона.
- Зачем у вас такая пропасть этой дряни? - воскликнул он.
- Цветных брюк надобно иметь или много, или ни одних, а то они очень
приглядываются! - отвечал барон с улыбкою и крепко целуясь с другом своим.
- Княгиню видели? - спросил князь.
- Нет еще! - отвечал барон.
- Ну, так пойдемте к ней.
- Позвольте мне несколько привести себя в порядок, - отвечал барон.
- Будем ждать вас! - сказал князь и ушел к жене.
Ему поскорее хотелось видеть ее, потому что княгиня, как он успел
подметить, не совсем большое удовольствие изъявила, услыхав, что барон
собрался, наконец, и едет к ним гостить. Князь застал ее в зале играющею на
рояле. Звуки сильные, энергические, исполненные глубокой тоски, вылетали
из-под ее беленьких пальчиков. Княгиня в последнее время только и
развлечение находила себе, что в музыке. Князь некоторое время простоял на
балконе, как бы не решаясь и совестясь прервать игру жены. Невольное чувство
совести говорило в нем, что эти сильные и гневные звуки были вызваны из
кроткой души княгини им и его поведением; наконец, он вошел, княгиня сейчас
же перестала играть. Она никогда больше при муже не играла и вообще
последнее время держала себя в отно