пистолетом.
- Фарс! - проговорила Елена уже с досадой. - Не говори, пожалуйста, при
мне пустых слов: я ужасно не люблю этого слушать.
- Это не пустые слова, Елена, - возражал, в свою очередь, князь
каким-то прерывистым голосом. - Я без тебя жить не могу! Мне дышать будет
нечем без твоей любви! Для меня воздуху без этого не будет существовать, -
понимаешь ты?
Елена сомнительно, но не без удовольствия покачала своей хорошенькой
головкой.
- Наконец, я прямо тебе говорю, - продолжал князь, - я не в состоянии
более любить тебя в таких далеких отношениях... Я хочу, чтобы ты вся моя
была, вся!..
Елена при этом немного отвернулась от него.
- Да разве это не все равно? - сказала она.
- Нет, не все равно.
- Ну, люби меня, пожалуй, как хочешь!.. - проговорила, наконец, Елена,
но лица своего по-прежнему не обращала к нему.
- Я сегодня, - говорил, как бы совсем обезумев от радости, князь, -
видел картину "Ревекка", которая, как две капли, такая же красавица, как ты,
только вот она так нарисована, - прибавил он и дрожащей, но сильной рукой
разорвал передние застежки у платья Елены и спустил его вместе с сорочкою с
плеча.
- Что ты, сумасшедший? - было первым движением Елены воскликнуть.
Князь же почти в каком-то благоговении упал перед ней на колени.
- О, как ты дивно хороша! - говорил он, простирая к ней руки.
Елена пылала вся в лице, но все-таки старалась сохранить спокойный вид:
по принципам своим она находила очень естественным, что мужчина любуется
телом любимой женщины.
- А что, если ты... - заговорила она, кидая на князя взгляд, - не
будешь меня любить так, как я хочу, чтоб меня любили?
- Буду, как только ты желаешь, но ты меня разлюбишь сама!
- За что же я тебя разлюблю?.. Разве ты знаешь причину тому?
- Никакой я не знаю, но можешь разлюбить. Постой!.. - воскликнул князь
и встал на ноги. - Если ты разлюбишь меня или умрешь, так позволь мне
застрелить себя... из этого револьвера... - прибавил он и раскрыл перед
Еленой ящик с оружием.
- Изволь! - отвечала та, смеясь.
- Напиши это чернилами на крышке.
- Зачем же писать? - спросила Елена.
- Непременно напиши, я хочу этого.
- Но что ж я писать буду?
- Напиши, что "позволяю князю Григорову, когда я разлюблю его,
застрелиться, такая-то".
Елена написала.
- Ну, теперь я доволен! - проговорил князь и стал снова перед Еленой на
колени.
V
Весеннее солнце весело светило в квартиру госпожи Жиглинской. Сама
Елизавета Петровна сидела на этот раз в гостиной, по обыкновению своему
сохраняя весьма гордую позу, а прямо против нее помещался, несколько раз уже
посещавший ее, Елпидифор Мартыныч, раздушенный, в новом вицмундире, в чистом
белье и в лаковых даже сапогах. Он всегда ездил к Жиглинским прифранченный и
заметно желал встретиться с Еленой, но ни разу еще не застал ее дома.
Елизавета Петровна, очень обрадовавшись приезду этого гостя, не преминула
сейчас же начать угощать его кофеем, приятный запах от которого и
распространился по всем комнатам. Довольство в доме Жиглинских с тех пор,
как Елена сделалась начальницей заведения, заметно возросло; но это-то
именно и кидало Елизавету Петровну в злобу неописанную: повышение дочери она
прямо относила не к достоинствам ее, а к влияни
- Фарс! - проговорила Елена уже с досадой. - Не говори, пожалуйста, при
мне пустых слов: я ужасно не люблю этого слушать.
- Это не пустые слова, Елена, - возражал, в свою очередь, князь
каким-то прерывистым голосом. - Я без тебя жить не могу! Мне дышать будет
нечем без твоей любви! Для меня воздуху без этого не будет существовать, -
понимаешь ты?
Елена сомнительно, но не без удовольствия покачала своей хорошенькой
головкой.
- Наконец, я прямо тебе говорю, - продолжал князь, - я не в состоянии
более любить тебя в таких далеких отношениях... Я хочу, чтобы ты вся моя
была, вся!..
Елена при этом немного отвернулась от него.
- Да разве это не все равно? - сказала она.
- Нет, не все равно.
- Ну, люби меня, пожалуй, как хочешь!.. - проговорила, наконец, Елена,
но лица своего по-прежнему не обращала к нему.
- Я сегодня, - говорил, как бы совсем обезумев от радости, князь, -
видел картину "Ревекка", которая, как две капли, такая же красавица, как ты,
только вот она так нарисована, - прибавил он и дрожащей, но сильной рукой
разорвал передние застежки у платья Елены и спустил его вместе с сорочкою с
плеча.
- Что ты, сумасшедший? - было первым движением Елены воскликнуть.
Князь же почти в каком-то благоговении упал перед ней на колени.
- О, как ты дивно хороша! - говорил он, простирая к ней руки.
Елена пылала вся в лице, но все-таки старалась сохранить спокойный вид:
по принципам своим она находила очень естественным, что мужчина любуется
телом любимой женщины.
- А что, если ты... - заговорила она, кидая на князя взгляд, - не
будешь меня любить так, как я хочу, чтоб меня любили?
- Буду, как только ты желаешь, но ты меня разлюбишь сама!
- За что же я тебя разлюблю?.. Разве ты знаешь причину тому?
- Никакой я не знаю, но можешь разлюбить. Постой!.. - воскликнул князь
и встал на ноги. - Если ты разлюбишь меня или умрешь, так позволь мне
застрелить себя... из этого револьвера... - прибавил он и раскрыл перед
Еленой ящик с оружием.
- Изволь! - отвечала та, смеясь.
- Напиши это чернилами на крышке.
- Зачем же писать? - спросила Елена.
- Непременно напиши, я хочу этого.
- Но что ж я писать буду?
- Напиши, что "позволяю князю Григорову, когда я разлюблю его,
застрелиться, такая-то".
Елена написала.
- Ну, теперь я доволен! - проговорил князь и стал снова перед Еленой на
колени.
V
Весеннее солнце весело светило в квартиру госпожи Жиглинской. Сама
Елизавета Петровна сидела на этот раз в гостиной, по обыкновению своему
сохраняя весьма гордую позу, а прямо против нее помещался, несколько раз уже
посещавший ее, Елпидифор Мартыныч, раздушенный, в новом вицмундире, в чистом
белье и в лаковых даже сапогах. Он всегда ездил к Жиглинским прифранченный и
заметно желал встретиться с Еленой, но ни разу еще не застал ее дома.
Елизавета Петровна, очень обрадовавшись приезду этого гостя, не преминула
сейчас же начать угощать его кофеем, приятный запах от которого и
распространился по всем комнатам. Довольство в доме Жиглинских с тех пор,
как Елена сделалась начальницей заведения, заметно возросло; но это-то
именно и кидало Елизавету Петровну в злобу неописанную: повышение дочери она
прямо относила не к достоинствам ее, а к влияни