что у ней так разболелся
бок, что ей ставят пиявки, и потому она никак не может выйти к нему. Через
неделю Миклаков опять к ней заехал. Тут уже вышел к нему Николя с
сконфуженным и расстроенным лицом. Он сказал, что жена его очень больна и
что к ней никого не пускают и не велят ей ни с кем говорить.
Миклаков ушел, сильно опечаленный этим, а через несколько дней он
прочел в газетах, что Николай Гаврилыч Оглоблин с душевным прискорбием
извещает своих родных и знакомых о кончине своей возлюбленной супруги Елены
Николаевны Оглоблиной и просит пожаловать на отпевание, которое имеет быть
там-то.
- Не вытерпела, как ни храбрилась! - произнес Миклаков, откидывая
газету в сторону и утирая небольшую слезинку, появившуюся на глазу его, и,
обыкновенно не бывая ни на одних похоронах, на похороны к Елене он пошел и
даже отправился провожать гроб ее до кладбища пешком.
К нему вдруг пристал Елпидифор Мартыныч, тоже шедший пешком, несмотря
на свои семьдесят лет.
- Вы покойницу лечили? - спросил его Миклаков.
- Я-с, и потом целый легион докторов...
- Чем она умерла?
- Чахоткой скоротечной... Простудилась она еще прежде в девицах, когда
в бедности жила, потом года с два тому назад была больна, а к нынешней весне
болезнь окончательно разыгралась!.. Впрочем, - сказал Елпидифор Мартыныч,
помолчав немного, - и слава богу, что она умерла!
- Это почему? - произнес с удивлением Миклаков.
- Потому что... (Елпидифор Мартыныч начал это говорить Миклакову почти
на ухо)... потому что в самый день смерти пришли было арестовать ее: такую,
говорят, с разными заграничными революционерами переписку завела, что
страсть!
- Вот как! - проговорил с удовольствием Миклаков: ему приятно было
слышать, что Елена до конца жизни осталась верна самой себе.
- А перед смертию она причащалась или нет? - спросил он с полуулыбкою
Елпидифора Мартыныча.
- Нет-с!.. Нет! - воскликнул тот почти на всю улицу.
- Вольтер-с перед смертию покаялся{452}, а эта бабенка не хотела
сделать того! - присовокупил Елпидифор Мартыныч, знаменательно поднимая
перед глазами Миклакова свой указательный палец.
- Видно, на плечах у великанов и младенцы дальше их видят! - подхватил
тот с явною целью посердить Елпидифора Мартыныча.
- Тьфу мне на это виденье!.. - опять воскликнул ему тот. - Вы сами тоже
хорош сокол! - прибавил он. - Посмотрю, что вы заговорите, как умирать
будете.
- Все сделаю, решительно все, что предписано, до того испугаюсь сей
скверной вещи! - подхватил Миклаков.
- Не по страху-с надобно это делать, а по вере! - произнес ему в
наставление Елпидифор Мартыныч.
- Ну, а мальчик Елены Николаевны где же и у кого будет воспитываться? -
продолжал его расспрашивать Миклаков.
- Да сама-то она перед смертию бог знает какие было планы строила, -
отвечал, кашлянув, Елпидифор Мартыныч, - и требовала, чтоб ребенка отвезли в
Швейцарию учить и отдали бы там под опекунство какого-то философа, ее
друга!.. Не послушаются ее, конечно!.. Николай Гаврилыч просто хочет
усыновить его и потом, говорит, всего вероятнее, по военной поведу...
Миклаков слушал все это с понуренной головой и пасмурным лицом, и
когда, после похорон, Николя Оглоблин, с распухшим от слез лицом, подошел
было к нему и стал его приглашать ехать с ним на обед, то Миклаков отказалс
бок, что ей ставят пиявки, и потому она никак не может выйти к нему. Через
неделю Миклаков опять к ней заехал. Тут уже вышел к нему Николя с
сконфуженным и расстроенным лицом. Он сказал, что жена его очень больна и
что к ней никого не пускают и не велят ей ни с кем говорить.
Миклаков ушел, сильно опечаленный этим, а через несколько дней он
прочел в газетах, что Николай Гаврилыч Оглоблин с душевным прискорбием
извещает своих родных и знакомых о кончине своей возлюбленной супруги Елены
Николаевны Оглоблиной и просит пожаловать на отпевание, которое имеет быть
там-то.
- Не вытерпела, как ни храбрилась! - произнес Миклаков, откидывая
газету в сторону и утирая небольшую слезинку, появившуюся на глазу его, и,
обыкновенно не бывая ни на одних похоронах, на похороны к Елене он пошел и
даже отправился провожать гроб ее до кладбища пешком.
К нему вдруг пристал Елпидифор Мартыныч, тоже шедший пешком, несмотря
на свои семьдесят лет.
- Вы покойницу лечили? - спросил его Миклаков.
- Я-с, и потом целый легион докторов...
- Чем она умерла?
- Чахоткой скоротечной... Простудилась она еще прежде в девицах, когда
в бедности жила, потом года с два тому назад была больна, а к нынешней весне
болезнь окончательно разыгралась!.. Впрочем, - сказал Елпидифор Мартыныч,
помолчав немного, - и слава богу, что она умерла!
- Это почему? - произнес с удивлением Миклаков.
- Потому что... (Елпидифор Мартыныч начал это говорить Миклакову почти
на ухо)... потому что в самый день смерти пришли было арестовать ее: такую,
говорят, с разными заграничными революционерами переписку завела, что
страсть!
- Вот как! - проговорил с удовольствием Миклаков: ему приятно было
слышать, что Елена до конца жизни осталась верна самой себе.
- А перед смертию она причащалась или нет? - спросил он с полуулыбкою
Елпидифора Мартыныча.
- Нет-с!.. Нет! - воскликнул тот почти на всю улицу.
- Вольтер-с перед смертию покаялся{452}, а эта бабенка не хотела
сделать того! - присовокупил Елпидифор Мартыныч, знаменательно поднимая
перед глазами Миклакова свой указательный палец.
- Видно, на плечах у великанов и младенцы дальше их видят! - подхватил
тот с явною целью посердить Елпидифора Мартыныча.
- Тьфу мне на это виденье!.. - опять воскликнул ему тот. - Вы сами тоже
хорош сокол! - прибавил он. - Посмотрю, что вы заговорите, как умирать
будете.
- Все сделаю, решительно все, что предписано, до того испугаюсь сей
скверной вещи! - подхватил Миклаков.
- Не по страху-с надобно это делать, а по вере! - произнес ему в
наставление Елпидифор Мартыныч.
- Ну, а мальчик Елены Николаевны где же и у кого будет воспитываться? -
продолжал его расспрашивать Миклаков.
- Да сама-то она перед смертию бог знает какие было планы строила, -
отвечал, кашлянув, Елпидифор Мартыныч, - и требовала, чтоб ребенка отвезли в
Швейцарию учить и отдали бы там под опекунство какого-то философа, ее
друга!.. Не послушаются ее, конечно!.. Николай Гаврилыч просто хочет
усыновить его и потом, говорит, всего вероятнее, по военной поведу...
Миклаков слушал все это с понуренной головой и пасмурным лицом, и
когда, после похорон, Николя Оглоблин, с распухшим от слез лицом, подошел
было к нему и стал его приглашать ехать с ним на обед, то Миклаков отказалс