рона образовалось около полутораста тысяч годового
дохода.
Г-жа Петицкая за услуги свои, оказанные по случаю женитьбы его на
княгине, была награждена бароном еще тремястами рублей годового жалованья и
в настоящем своем положении решительно расцвела, поздоровела, похорошела и
даже успела приучить ходить к себе по вечерам в гости одного очень
молоденького и прехорошенького собой студента.
* * *
Но что Елена?.. Как она живет, и какое впечатление произвело на нее
известие о самоубийстве князи? Вот те последние вопросы, на которые я должен
ответить в моем рассказе. Весть о смерти князя Елене сообщил прежде всех
Елпидифор Мартыныч и даже при этом не преминул объяснить ей, что князь,
собственно, застрелился от любви к ней.
Елену страшно поразило это известие, но она пересилила себя и как бы
даже довольно равнодушно проговорила:
- Вот вздор какой!
- Нет-с, не вздор! - возразил ей Елпидифор Мартыныч.
Он полагал, что всякой даме приятно услышать, что какой-нибудь мужчина
застрелился от любви к ней: сей хитрый старик успел уже каким-то образом
совершенно втереться в дом к Оглоблиным и сделаться почти необходимым у них.
Елена не стала с ним более разговаривать об этом происшествии и по
наружности оставалась спокойной; но когда Елпидифор Мартыныч ушел от нее, то
лицо Елены приняло почти отчаянное выражение: до самой этой минуты гнев
затемнял и скрывал перед умственными очами Елены всякое ясное воспоминание о
князе, но тут он как живой ей представился, и она поняла, до какой степени
князь любил ее, и к вящему ужасу своему сознала, что и сама еще любила его.
Принадлежа, впрочем, к разряду тех существ, про которых лермонтовский Демон
сказал, что для них нет раскаяния, нет в жизни уроков, Елена не стала ни
плакать, ни стенать, а все, что чувствовала, спрятала в душе; но как ни
бодрилась она духом, тело ее не выдержало нравственных мук: Елена сделалась
серьезно больна, прохворала почти полгода и, как только встала с постели,
уехала с сыном за границу. Возвратясь оттуда несколько поздоровевшая, Елена,
по-видимому, исключительно предалась воспитанию сына: она почти не отпускала
его от себя никуда, беспрестанно с ним разговаривала, сама учила его. Кроме
того, Елена повела очень большую переписку с разными заграничными своими
знакомыми, которые тоже ей часто писали.
В одно утро Елена сидела, по обыкновению, с своим ребенком. Сынишка ее
стоял около нее, и она сейчас только восхищенная его понятливостью,
расцеловала его в губки, в щечки, в глаза, так что у мальчика все лицо даже
покраснело; вдруг вошел человек и доложил, что Миклаков ее спрашивает.
- Ах, проси... очень рада! - воскликнула Елена в самом деле радостным
голосом.
Лакей ушел звать гостя.
- Вы решительно являетесь, как молодой месяц! - говорила Елена,
встречая Миклакова.
- Да и вас я застаю всякий раз в новых фазисах! - отвечал ей тот не без
насмешки; затем он сел и начал пристально смотреть на Елену.
Надобно было иметь не весьма много наблюдательности, чтобы подметить,
какие глубокие страдания прошли по моложавому лицу Елены: Миклакову
сделалось до души жаль ее.
- Но давно ли, однако, вы вышли замуж? - продолжал он совершенно уже
другим тоном.
- Вам, может быть, больше хочется спросить - зачем и для чего,
собственно, я
дохода.
Г-жа Петицкая за услуги свои, оказанные по случаю женитьбы его на
княгине, была награждена бароном еще тремястами рублей годового жалованья и
в настоящем своем положении решительно расцвела, поздоровела, похорошела и
даже успела приучить ходить к себе по вечерам в гости одного очень
молоденького и прехорошенького собой студента.
* * *
Но что Елена?.. Как она живет, и какое впечатление произвело на нее
известие о самоубийстве князи? Вот те последние вопросы, на которые я должен
ответить в моем рассказе. Весть о смерти князя Елене сообщил прежде всех
Елпидифор Мартыныч и даже при этом не преминул объяснить ей, что князь,
собственно, застрелился от любви к ней.
Елену страшно поразило это известие, но она пересилила себя и как бы
даже довольно равнодушно проговорила:
- Вот вздор какой!
- Нет-с, не вздор! - возразил ей Елпидифор Мартыныч.
Он полагал, что всякой даме приятно услышать, что какой-нибудь мужчина
застрелился от любви к ней: сей хитрый старик успел уже каким-то образом
совершенно втереться в дом к Оглоблиным и сделаться почти необходимым у них.
Елена не стала с ним более разговаривать об этом происшествии и по
наружности оставалась спокойной; но когда Елпидифор Мартыныч ушел от нее, то
лицо Елены приняло почти отчаянное выражение: до самой этой минуты гнев
затемнял и скрывал перед умственными очами Елены всякое ясное воспоминание о
князе, но тут он как живой ей представился, и она поняла, до какой степени
князь любил ее, и к вящему ужасу своему сознала, что и сама еще любила его.
Принадлежа, впрочем, к разряду тех существ, про которых лермонтовский Демон
сказал, что для них нет раскаяния, нет в жизни уроков, Елена не стала ни
плакать, ни стенать, а все, что чувствовала, спрятала в душе; но как ни
бодрилась она духом, тело ее не выдержало нравственных мук: Елена сделалась
серьезно больна, прохворала почти полгода и, как только встала с постели,
уехала с сыном за границу. Возвратясь оттуда несколько поздоровевшая, Елена,
по-видимому, исключительно предалась воспитанию сына: она почти не отпускала
его от себя никуда, беспрестанно с ним разговаривала, сама учила его. Кроме
того, Елена повела очень большую переписку с разными заграничными своими
знакомыми, которые тоже ей часто писали.
В одно утро Елена сидела, по обыкновению, с своим ребенком. Сынишка ее
стоял около нее, и она сейчас только восхищенная его понятливостью,
расцеловала его в губки, в щечки, в глаза, так что у мальчика все лицо даже
покраснело; вдруг вошел человек и доложил, что Миклаков ее спрашивает.
- Ах, проси... очень рада! - воскликнула Елена в самом деле радостным
голосом.
Лакей ушел звать гостя.
- Вы решительно являетесь, как молодой месяц! - говорила Елена,
встречая Миклакова.
- Да и вас я застаю всякий раз в новых фазисах! - отвечал ей тот не без
насмешки; затем он сел и начал пристально смотреть на Елену.
Надобно было иметь не весьма много наблюдательности, чтобы подметить,
какие глубокие страдания прошли по моложавому лицу Елены: Миклакову
сделалось до души жаль ее.
- Но давно ли, однако, вы вышли замуж? - продолжал он совершенно уже
другим тоном.
- Вам, может быть, больше хочется спросить - зачем и для чего,
собственно, я