Петицкая.
- Был... был влюблен, когда она была еще девушкой, потом это чувство
снова возродилось во мне при встрече с ней здесь: но она как в тот, так и в
другой раз отвергла всякие мои искания, - что же мне оставалось делать после
того! Я бросился очертя голову в эту несчастную мою женитьбу, и затем, вы
сами видели, едва только я освободился от этой ферулы, как снова всею душой
стал принадлежать княгине.
- Еще бы не видеть! - проговорила г-жа Петицкая.
- В то же время, - продолжал барон, пожимая плечами, - снова рискнуть и
снова надеяться услышать отказ, как хотите, становится даже несколько
щекотливо для моего самолюбия!
- А почему вы ожидаете отказа? - спросила его Петицкая.
- По многим причинам: во-первых, по странным отношениям княгини к
Миклакову.
- О, тут не было никаких отношений, клянусь вам богом! - перебила его
Петицкая.
- Может быть!.. Во-вторых, мне кажется, княгиня до сих пор еще так
сильно огорчена смертью мужа...
- Ну, этого вы не очень опасайтесь! - возразила Петицкая. - Мы,
женщины, умеем одним глазком плакать, а другим и улыбаться!
- Вы думаете? Но все-таки, говорю откровенно, у меня духу не хватает
напомнить княгине о моем чувстве к ней.
- Хотите, я ей напомню?
- Пожалуйста! - воскликнул барон радостным голосом: он вряд ли и место
предлагал Петицкой не затем, чтоб иметь ее вполне на своей стороне.
- Извольте, поговорю с ней при первом же удобном случае.
- Очень много обяжете... очень!.. - продолжал восклицать барон. -
Место, значит, вы принимаете у меня? - присовокупил он, уже вставая.
- Конечно! - подхватила Петицкая.
Днем для открытия вновь преобразованного училища барон выбрал
воскресенье; он с большим трудом, и то с помощью Петицкой, уговорил княгиню
снять с себя глубокий траур и приехать на его торжество хоть в каком-нибудь
сереньком платье. Г-жа Петицкая, тоже носившая по князе траур, сняла его и
надела форменное платье начальницы. К двенадцати часам они прибыли в
училище. Княгиню барон усадил на одно из почетнейших мест. Г-жа Петицкая
села в числе служащих лиц, впрочем, рядом с бароном и даже по правую его
руку.
Барон был в мундире, вышитом на всех возможных местах, где только можно
вышить золотом, в красивой станиславской ленте и с станиславской звездой. Он
заметно несколько рисовался в этом костюме. Прежде всего девочки нескладными
и визгливыми голосами пропели предучебную молитву; затем законоучитель,
именно знакомый нам отец Иоанн, прочел прекрасную речь полусветского и
полудуховного содержания: "О добродетелях и о путях к оным". Наконец, встал
сам барон сказать свое слово. Все исполнились полнейшего внимания; его
вообще считали в обществе более умным человеком, чем он был на самом деле!
Барон прежде всего объяснил, что воспитание есть основание всей жизни
человека, и поэтому оно составляет фундамент и оплот всей истории
человечества. Барон, если только припомнит читатель, вообще любил,
вследствие, может быть, основательности собственного характера, слова:
фундамент, оплот, основа. Далее барон изложил, что воспитание женщины важнее
даже воспитания мужчины, так как она есть первая наставница и
руководительница детей своих, и что будто бы всеми физиологами замечено, что
дети, и по преимуществу мальчики, всегда наследуют нравственны