хать мне надо было поскорее, - проговорила Елена, еще более смутясь. -
Скажите, однако, не знаете ли вы, что он за человек?.. Собственно, я до сих
пор еще не могу хорошенько понять его.
Миклаков подумал некоторое время.
- Человек, как вы видите, неглупый... плутоватый, кажется... -
проговорил он.
- Но я подозреваю, что он предводитель какой-нибудь большой польской
партии! - подхватила Елена.
- Нет, не думаю! - возразил Миклаков.
- Непременно так! - продолжала Елена. - Потому что он тут хлопочет,
делает сборы на помощь польским эмигрантам.
- Ну, немного еще, видно, собрал... - заметил с усмешкой Миклаков.
- Это из чего вы заключаете? - спросила Елена.
- Из того, что некоторые из эмигрантов в поденщики идут на самые черные
работы.
Елена при этом даже изменилась в лице.
- Я знаю, по крайней мере, что несколько времени тому назад он послал
им в Париж значительную сумму! - проговорила она.
- Не слыхал-с этого!.. Знаю только, что господа польские эмигранты
составляют до сих пор один из главных элементов парижского пролетариата.
- Странно, - произнесла Елена, видимо, желавшая скрыть обеспокоившую ее
мысль.
Миклаков между тем встал с тем, чтобы уйти.
Елена тоже встала.
- Когда же мы опять увидимся? - спросила она.
- Нескоро, я думаю, потому что я завтра уезжаю в Малороссию.
- В Малороссию?.. Это зачем?
- По двум причинам... Во-первых, я за границей климатом избаловался, -
мне климата хорошего желается, а здесь холодно; кроме того, на днях княгиня
возвращается в Москву к своему супругу.
- Возвращается? - повторила Елена, как бы уколотая чем-то.
- Возвращается-с; и так как я вовсе не желаю, чтобы про меня говорили,
что я всюду следую по пятам княгини, то и уезжаю отсюда.
- Просто, я думаю, боитесь за себя, что не утерпите и прибежите
поглядеть на свое холодное божество, а потом, чего доброго, опять, пожалуй,
начнете поклоняться ему! - заметила Елена.
- Нет-с, нет!.. Другой раз таким дураком больше не буду! - воскликнул
Миклаков, отрицательно кивая головой и уходя.
Елена между тем, после его посещения, сделалась еще более расстроенною:
у ней теперь, со слов Миклакова о продолжающейся бедности польских
эмигрантов, явилось против Жуквича еще новое подозрение, о котором ей
страшно даже было подумать.
X
В одно утро Елпидифор Мартыныч садился на свою пролетку, чтоб ехать по
больным, как вдруг перед ним, точно из-под земли, выросла Марфуша,
запыхавшаяся, расстроенная и испуганная.
- Батюшка, Елпидифор Мартыныч, с барыней нашей что-то очень нехорошо-с!
- завопила она.
- Что такое?.. - спросил Елпидифор Мартыныч.
- Без чувств все изволит лежать-с! - отвечала Марфуша.
- О, о!.. Отчего же это с ней случилось? - произнес Елпидифор Мартыныч.
- Да вчера к ней-с эта проклятая горничная Елены Николаевны пришла, -
продолжала Марфуша. - Она больше у нашей барышни не живет-с! - И начала ей
рассказывать, что Елена Николаевна из заведенья переехала в гостиницу, в
нумера, к этому барину Жуквичу.
- Переехала?.. Фю!.. - поздравляю! - воскликнул, присвистнув, Елпидифор
Мартыныч.
- Переехала-с... Елизавета Петровна очень этим расстроилась: стала
плакать, метаться, волоски даже на себе рвала, кушать ничего не кушала, ночь
тоже не изволила поч
Скажите, однако, не знаете ли вы, что он за человек?.. Собственно, я до сих
пор еще не могу хорошенько понять его.
Миклаков подумал некоторое время.
- Человек, как вы видите, неглупый... плутоватый, кажется... -
проговорил он.
- Но я подозреваю, что он предводитель какой-нибудь большой польской
партии! - подхватила Елена.
- Нет, не думаю! - возразил Миклаков.
- Непременно так! - продолжала Елена. - Потому что он тут хлопочет,
делает сборы на помощь польским эмигрантам.
- Ну, немного еще, видно, собрал... - заметил с усмешкой Миклаков.
- Это из чего вы заключаете? - спросила Елена.
- Из того, что некоторые из эмигрантов в поденщики идут на самые черные
работы.
Елена при этом даже изменилась в лице.
- Я знаю, по крайней мере, что несколько времени тому назад он послал
им в Париж значительную сумму! - проговорила она.
- Не слыхал-с этого!.. Знаю только, что господа польские эмигранты
составляют до сих пор один из главных элементов парижского пролетариата.
- Странно, - произнесла Елена, видимо, желавшая скрыть обеспокоившую ее
мысль.
Миклаков между тем встал с тем, чтобы уйти.
Елена тоже встала.
- Когда же мы опять увидимся? - спросила она.
- Нескоро, я думаю, потому что я завтра уезжаю в Малороссию.
- В Малороссию?.. Это зачем?
- По двум причинам... Во-первых, я за границей климатом избаловался, -
мне климата хорошего желается, а здесь холодно; кроме того, на днях княгиня
возвращается в Москву к своему супругу.
- Возвращается? - повторила Елена, как бы уколотая чем-то.
- Возвращается-с; и так как я вовсе не желаю, чтобы про меня говорили,
что я всюду следую по пятам княгини, то и уезжаю отсюда.
- Просто, я думаю, боитесь за себя, что не утерпите и прибежите
поглядеть на свое холодное божество, а потом, чего доброго, опять, пожалуй,
начнете поклоняться ему! - заметила Елена.
- Нет-с, нет!.. Другой раз таким дураком больше не буду! - воскликнул
Миклаков, отрицательно кивая головой и уходя.
Елена между тем, после его посещения, сделалась еще более расстроенною:
у ней теперь, со слов Миклакова о продолжающейся бедности польских
эмигрантов, явилось против Жуквича еще новое подозрение, о котором ей
страшно даже было подумать.
X
В одно утро Елпидифор Мартыныч садился на свою пролетку, чтоб ехать по
больным, как вдруг перед ним, точно из-под земли, выросла Марфуша,
запыхавшаяся, расстроенная и испуганная.
- Батюшка, Елпидифор Мартыныч, с барыней нашей что-то очень нехорошо-с!
- завопила она.
- Что такое?.. - спросил Елпидифор Мартыныч.
- Без чувств все изволит лежать-с! - отвечала Марфуша.
- О, о!.. Отчего же это с ней случилось? - произнес Елпидифор Мартыныч.
- Да вчера к ней-с эта проклятая горничная Елены Николаевны пришла, -
продолжала Марфуша. - Она больше у нашей барышни не живет-с! - И начала ей
рассказывать, что Елена Николаевна из заведенья переехала в гостиницу, в
нумера, к этому барину Жуквичу.
- Переехала?.. Фю!.. - поздравляю! - воскликнул, присвистнув, Елпидифор
Мартыныч.
- Переехала-с... Елизавета Петровна очень этим расстроилась: стала
плакать, метаться, волоски даже на себе рвала, кушать ничего не кушала, ночь
тоже не изволила поч