трел на мать; он совершенно не понял последнего ее ответа, а
между тем все эти расспросы его, точно острые ножи, резали сердце Елены.
Часа через три она совсем выехала из своей казенной квартиры в
предполагаемую гостиницу, где взяла нумер в одну комнату, в темном уголке
которого она предположила поместить ребенка с няней, а светлую часть комнаты
заняла сама. Горничную свою Елена рассчитала и отпустила, так как отчасти
подозревала ту в распущенной сплетне про нее; кроме того, ей и дорого было
держать для себя особую прислугу (у Елены в это время было всего в кармане
только десять рублей серебром). Покуда она таким образом устроивалась,
Жуквича не было дома, и Елена велела ему сказать, как он придет, что она
переехала в гостиницу совсем на житье. Ему, вероятно, передали это, потому
что, возвратясь, наконец, и войдя к ней в нумер, он прямо спросил ее:
- Что ж это такое?.. Опять новое переселение?
- Опять! - отвечала Елена.
- Вы ж были там чем-нибудь недовольны? - проговорил Жуквич.
- Напротив, мной оказались очень недовольны, так что выгнали даже меня
из службы!
Тень неудовольствия явно отразилась в глазах Жуквича.
- Но какая ж была причина такому неудовольствию на вас? - спросил он.
- Причина вся в том, что вы бывали у меня, и что я вот иногда уезжала с
вами кататься по Москве...
- Да нет же!.. Не может быть!.. Какая ж это причина! - говорил Жуквич,
как бы все больше и больше удивляясь.
- Разумеется, это один только предлог, - подхватила Елена: - а
настоящая причина вся в том, что этот дуралей Николя вздумал на днях
объясниться со мной в любви... Я, конечно, объявила ему, что не могу
отвечать на его чувство. Он разгневался на это и, вероятно, упросил
родителя, чтобы тот меня выгнал из службы... Скажите, мыслимо ли в
какой-нибудь другой стране такое публичное нахальство?
- О, да боже ж ты мой! Здесь много бывает, чего нигде не бывает! -
полувоскликнул грустным голосом Жуквич.
- Прекрасно-с; но всякому терпению есть предел, - сказала Елена. -
Должно же оно когда-нибудь лопнуть.
- Ну, и лопай ж!.. Что из этого?.. - говорил с досадой Жуквич.
- Как что из этого! - произнесла, вспыхнув даже вся в лице от гнева,
Елена. - Я никак, Жуквич, не ожидала слышать от вас подобные вещи; для меня,
по крайней мере, это вовсе не что из этого!.. Чувство мести и ненависти к
моей родине до того во мне возросло, что я хочу, во что бы то ни стало,
превратить его в дело, - понимаете вы это?
Жуквич на это молчал.
- Поедемте за границу и устроимте там какой хотите заговор; но только я
мести и мести жажду!..
- Какой же заговор и с кем? - возразил ей Жуквич.
- А с теми, что неужели вся ваша партия и вся страна ваша намерены
спокойно сносить ваше порабощение?
- Пока!.. - отвечал Жуквич, пожимая плечами.
- Но долго ли это пока будет продолжаться?
- Пока ж положение обстоятельств не сложится для нас более
благоприятно.
- А теперь так-таки ничего и быть не может?
- Сколько ж мне известно, - ничего! - отвечал, опять пожимая плечами,
Жуквич.
- И вы, значит, будете тут жить под присмотром?
- Буду ж жить под присмотром.
- Ну, я больше на вас надеялась, Жуквич! - проговорила Елена.
- Панна Жиглинская! - начал он кротким и убеждающим голосом. - В
политической дея
между тем все эти расспросы его, точно острые ножи, резали сердце Елены.
Часа через три она совсем выехала из своей казенной квартиры в
предполагаемую гостиницу, где взяла нумер в одну комнату, в темном уголке
которого она предположила поместить ребенка с няней, а светлую часть комнаты
заняла сама. Горничную свою Елена рассчитала и отпустила, так как отчасти
подозревала ту в распущенной сплетне про нее; кроме того, ей и дорого было
держать для себя особую прислугу (у Елены в это время было всего в кармане
только десять рублей серебром). Покуда она таким образом устроивалась,
Жуквича не было дома, и Елена велела ему сказать, как он придет, что она
переехала в гостиницу совсем на житье. Ему, вероятно, передали это, потому
что, возвратясь, наконец, и войдя к ней в нумер, он прямо спросил ее:
- Что ж это такое?.. Опять новое переселение?
- Опять! - отвечала Елена.
- Вы ж были там чем-нибудь недовольны? - проговорил Жуквич.
- Напротив, мной оказались очень недовольны, так что выгнали даже меня
из службы!
Тень неудовольствия явно отразилась в глазах Жуквича.
- Но какая ж была причина такому неудовольствию на вас? - спросил он.
- Причина вся в том, что вы бывали у меня, и что я вот иногда уезжала с
вами кататься по Москве...
- Да нет же!.. Не может быть!.. Какая ж это причина! - говорил Жуквич,
как бы все больше и больше удивляясь.
- Разумеется, это один только предлог, - подхватила Елена: - а
настоящая причина вся в том, что этот дуралей Николя вздумал на днях
объясниться со мной в любви... Я, конечно, объявила ему, что не могу
отвечать на его чувство. Он разгневался на это и, вероятно, упросил
родителя, чтобы тот меня выгнал из службы... Скажите, мыслимо ли в
какой-нибудь другой стране такое публичное нахальство?
- О, да боже ж ты мой! Здесь много бывает, чего нигде не бывает! -
полувоскликнул грустным голосом Жуквич.
- Прекрасно-с; но всякому терпению есть предел, - сказала Елена. -
Должно же оно когда-нибудь лопнуть.
- Ну, и лопай ж!.. Что из этого?.. - говорил с досадой Жуквич.
- Как что из этого! - произнесла, вспыхнув даже вся в лице от гнева,
Елена. - Я никак, Жуквич, не ожидала слышать от вас подобные вещи; для меня,
по крайней мере, это вовсе не что из этого!.. Чувство мести и ненависти к
моей родине до того во мне возросло, что я хочу, во что бы то ни стало,
превратить его в дело, - понимаете вы это?
Жуквич на это молчал.
- Поедемте за границу и устроимте там какой хотите заговор; но только я
мести и мести жажду!..
- Какой же заговор и с кем? - возразил ей Жуквич.
- А с теми, что неужели вся ваша партия и вся страна ваша намерены
спокойно сносить ваше порабощение?
- Пока!.. - отвечал Жуквич, пожимая плечами.
- Но долго ли это пока будет продолжаться?
- Пока ж положение обстоятельств не сложится для нас более
благоприятно.
- А теперь так-таки ничего и быть не может?
- Сколько ж мне известно, - ничего! - отвечал, опять пожимая плечами,
Жуквич.
- И вы, значит, будете тут жить под присмотром?
- Буду ж жить под присмотром.
- Ну, я больше на вас надеялась, Жуквич! - проговорила Елена.
- Панна Жиглинская! - начал он кротким и убеждающим голосом. - В
политической дея