л тот.
- Ну, вы уж... вы не знаете... вы ничего не знаете! - опять вспылил
Оглоблин.
- Да мне почему знать это? - отвечал опять грустно-насмешливым тоном
Феодосий Иваныч и тоже ушел.
Читатель, может быть, заметил, что почтенный правитель дел несколько
изменил тон обращения с своим начальником, и причина тому заключалась в
следующем: будучи лет пять статским советником, Феодосий Иваныч имел самое
пламенное и почти единственное в жизни желание быть произведенным в
действительные статские советники, и вот в нынешнем году он решился было
попросить Оглоблина представить его к этому чину; но вдруг тот руками и
ногами против того: "Да не могу!.. Да это поставят мне в пристрастие!", и
тому подобные пустые начальнические отговорки, тогда как, в сущности, он
никак не мог помириться с мыслию, что он сам "генерал" и подчиненный у него
будет "генерал", что его называют "ваше превосходительство" и подчиненному
его будут тоже говорить "ваше превосходительство". Феодосий Иваныч, кажется,
понял причину отказа и начал мстить своему благодетелю тем, что не стал ему
давать советов ни по каким делам.
* * *
Елена возвратилась к себе почти обезумевшая от гнева. Она очень хорошо
понимала, что все это штуки Николя, который прежде заставил отца определить
ее на это место, а теперь прогнать; и ее бесило в этом случае не то, что
Николя и отец его способны были делать подобные гадости, но что каким
образом они смеют так нагло и бесстыдно поступать в своей общественной
деятельности. В прежнем своем удалении от службы Елена еще видела некоторую
долю хоть и предрассудочной, но все-таки справедливости: ее тогдашнее
положение действительно могло произвесть некоторый соблазн на детей; а
теперь она, собственно, выгнана за то, что не оказала благосклонности Николя
Оглоблину. Что же это такое?.. Где, в каком варварском и диком государстве
может быть допущен подобный произвол? На первых порах Елена думала было
жаловаться и объяснить подробно причину, по которой ее лишили места. Но
кому?.. И кто поверит ей? Николя же и родитель его очень хорошо могут
наклеветать на нее все, что им будет угодно, чрез разных своих лакеев и
сторожей... Елена даже заплакала от горя и досады. Как бы ни было, однако
она должна была подумать, куда ей приклонить свою голову. На первое время
Елена решилась переехать в ту гостиницу, где жил Жуквич, и велела своей
прислуге укладываться. Маленький Коля ее, начинавший все говорить,
заинтересовался этими сборами и начал приставать к своей няне.
- А то ти это делаесь? - спрашивал он ее, видя, что она кладет одну
вещь за другой в сундук.
- Укладываюсь, батюшка! - отвечала ему няня.
- А засем? - спросил ребенок.
- Мы переезжаем, батюшка.
- А куди?
- Не знаю-с, маменька переезжает, - говорила няня.
Коля побежал к матери и взмостился к ней на колени.
- Мы, мама, к папе едем? - говорил он.
Няня и горничная давно натолковали ему, что у него есть папа очень
богатый.
- Нет, мой друг, у тебя папы нет! - отвечала ему Елена.
- А где он, мама?
- Умер.
- Его бог взяй, мама?
- Нет, не бог.
- А то же его взяй?
- Никто. Он умер, его и похоронили в землю.
- А засем его похоении в земью?
- Потому, что он разлагаться начал.
Ребенок смо
- Ну, вы уж... вы не знаете... вы ничего не знаете! - опять вспылил
Оглоблин.
- Да мне почему знать это? - отвечал опять грустно-насмешливым тоном
Феодосий Иваныч и тоже ушел.
Читатель, может быть, заметил, что почтенный правитель дел несколько
изменил тон обращения с своим начальником, и причина тому заключалась в
следующем: будучи лет пять статским советником, Феодосий Иваныч имел самое
пламенное и почти единственное в жизни желание быть произведенным в
действительные статские советники, и вот в нынешнем году он решился было
попросить Оглоблина представить его к этому чину; но вдруг тот руками и
ногами против того: "Да не могу!.. Да это поставят мне в пристрастие!", и
тому подобные пустые начальнические отговорки, тогда как, в сущности, он
никак не мог помириться с мыслию, что он сам "генерал" и подчиненный у него
будет "генерал", что его называют "ваше превосходительство" и подчиненному
его будут тоже говорить "ваше превосходительство". Феодосий Иваныч, кажется,
понял причину отказа и начал мстить своему благодетелю тем, что не стал ему
давать советов ни по каким делам.
* * *
Елена возвратилась к себе почти обезумевшая от гнева. Она очень хорошо
понимала, что все это штуки Николя, который прежде заставил отца определить
ее на это место, а теперь прогнать; и ее бесило в этом случае не то, что
Николя и отец его способны были делать подобные гадости, но что каким
образом они смеют так нагло и бесстыдно поступать в своей общественной
деятельности. В прежнем своем удалении от службы Елена еще видела некоторую
долю хоть и предрассудочной, но все-таки справедливости: ее тогдашнее
положение действительно могло произвесть некоторый соблазн на детей; а
теперь она, собственно, выгнана за то, что не оказала благосклонности Николя
Оглоблину. Что же это такое?.. Где, в каком варварском и диком государстве
может быть допущен подобный произвол? На первых порах Елена думала было
жаловаться и объяснить подробно причину, по которой ее лишили места. Но
кому?.. И кто поверит ей? Николя же и родитель его очень хорошо могут
наклеветать на нее все, что им будет угодно, чрез разных своих лакеев и
сторожей... Елена даже заплакала от горя и досады. Как бы ни было, однако
она должна была подумать, куда ей приклонить свою голову. На первое время
Елена решилась переехать в ту гостиницу, где жил Жуквич, и велела своей
прислуге укладываться. Маленький Коля ее, начинавший все говорить,
заинтересовался этими сборами и начал приставать к своей няне.
- А то ти это делаесь? - спрашивал он ее, видя, что она кладет одну
вещь за другой в сундук.
- Укладываюсь, батюшка! - отвечала ему няня.
- А засем? - спросил ребенок.
- Мы переезжаем, батюшка.
- А куди?
- Не знаю-с, маменька переезжает, - говорила няня.
Коля побежал к матери и взмостился к ней на колени.
- Мы, мама, к папе едем? - говорил он.
Няня и горничная давно натолковали ему, что у него есть папа очень
богатый.
- Нет, мой друг, у тебя папы нет! - отвечала ему Елена.
- А где он, мама?
- Умер.
- Его бог взяй, мама?
- Нет, не бог.
- А то же его взяй?
- Никто. Он умер, его и похоронили в землю.
- А засем его похоении в земью?
- Потому, что он разлагаться начал.
Ребенок смо