госпожа Жиглинская уезжала по вечерам с Жуквичем? -
перекинулся старик к сторожу.
- Уезжала, ваше превосходительство, часто уезжала! - отвечал тот.
- Ну, а теперь что делать? - спросил Оглоблин совсем другим тоном
Феодосия Иваныча, стоявшего несколько вдали и смотревшего каким-то
Мефистофелем на всю эту сцену.
- Их вот отставьте в сторону, а позовите самое Жиглинскую.
Генерал после этого строго позвонил.
Явился сторож.
- Госпожу Жиглинскую ко мне! - сказал он тому каким-то зловещим
голосом.
Сторож побежал исполнить его приказание.
Елена пришла, несколько удивленная таким приглашением. При виде ее
представительной и шикарной наружности старик несколько утратил свой
чересчур начальнический вид и, даже привстав на своем месте и опершись, по
обыкновению, на локотки рук своих, начал, держа лицо потупленным к столу:
- Вы-с... производите в доме... беспорядки, которые я не могу
допустить.
- Какие беспорядки? - спросила Елена, взглядывая с недоумением на
стоявших в стороне смотрителя, сторожа и свою горничную и полагая, что не
последняя ли что надурила.
- У вас, - продолжал старый генерал, - бывает человек, который не
должен... никак здесь бывать.
- Какой человек у меня бывает? - продолжала Елена, все еще не совсем
хорошо понимая.
- Господин Жуквич у вас бывает!.. - произнес старик более уже строгим
голосом.
- Почему же он не должен бывать у меня? - спросила Елена.
- Потому-с... потому, что он поляк!
- А разве полякам запрещено бывать у своих знакомых?
- Запрещено-с!.. И я ему запрещаю... бывать у вас.
- Но вы не можете этого запретить мне! - возразила Елена.
- Могу-с!.. Вы вот ездите с ним по ночам... и прекрасно!.. Поезжайте к
нему и сидите там у него.
Говоря это, старик все более и более возвышал свой голос.
Елена, в свою очередь, тоже вся вспыхнула, и глаза ее загорелись
неудержимым гневом.
- Как вы смеете на меня так кричать, - я не служанка ваша! - заговорила
она. - Хоть бы я точно ездила к Жуквичу, вам никакого дела нет до того, и
если вы такой дурак, что не умеете даже обращаться с женщинами, то я сейчас
же уволю себя от вас! Дайте мне бумаги! - присовокупила Елена повелительно.
- Как, я дурак? - воскликнул в свою очередь Оглоблин, откинувшись на
спинку кресла. - Дайте ей бумаги!.. Как, я дурак? - повторил он, все еще не
могши прийти в себя от подобной дерзости.
Феодосий Иваныч, по приказанию начальника, подал Елене бумаги, и та
принялась писать прошение об отставке.
- На гербовой бы, собственно, следовало! - заметил ей Феодосий Иваныч.
- Все равно-с! Все равно-с! - закричал на него начальник. - Я дурак,
а!.. Я дурак!.. Что я должен с вами сделать?
Елена на это ничего не отвечала и продолжала писать; а кончив прошение,
она почти перебросила его к Оглоблину, а потом сама встала и вышла из
присутствия.
- Она сумасшедшая, ей-богу, сумасшедшая! - говорил он, разводя руками.
Феодосий Иваныч, с своей стороны, саркастически улыбаясь, взял прошение
и, как бы просматривая его, ни слова не говорил.
- Ну, ступайте и вы!.. Вы больше не нужны! - сказал Оглоблин призванным
свидетелям.
Те вышли.
- Ведь она сумасшедшая, решительно!.. - повторил еще раз Оглоблин,
прямо обращаясь уже к Феодосию Иванычу.
- Я не знаю-с!.. - отвеча
перекинулся старик к сторожу.
- Уезжала, ваше превосходительство, часто уезжала! - отвечал тот.
- Ну, а теперь что делать? - спросил Оглоблин совсем другим тоном
Феодосия Иваныча, стоявшего несколько вдали и смотревшего каким-то
Мефистофелем на всю эту сцену.
- Их вот отставьте в сторону, а позовите самое Жиглинскую.
Генерал после этого строго позвонил.
Явился сторож.
- Госпожу Жиглинскую ко мне! - сказал он тому каким-то зловещим
голосом.
Сторож побежал исполнить его приказание.
Елена пришла, несколько удивленная таким приглашением. При виде ее
представительной и шикарной наружности старик несколько утратил свой
чересчур начальнический вид и, даже привстав на своем месте и опершись, по
обыкновению, на локотки рук своих, начал, держа лицо потупленным к столу:
- Вы-с... производите в доме... беспорядки, которые я не могу
допустить.
- Какие беспорядки? - спросила Елена, взглядывая с недоумением на
стоявших в стороне смотрителя, сторожа и свою горничную и полагая, что не
последняя ли что надурила.
- У вас, - продолжал старый генерал, - бывает человек, который не
должен... никак здесь бывать.
- Какой человек у меня бывает? - продолжала Елена, все еще не совсем
хорошо понимая.
- Господин Жуквич у вас бывает!.. - произнес старик более уже строгим
голосом.
- Почему же он не должен бывать у меня? - спросила Елена.
- Потому-с... потому, что он поляк!
- А разве полякам запрещено бывать у своих знакомых?
- Запрещено-с!.. И я ему запрещаю... бывать у вас.
- Но вы не можете этого запретить мне! - возразила Елена.
- Могу-с!.. Вы вот ездите с ним по ночам... и прекрасно!.. Поезжайте к
нему и сидите там у него.
Говоря это, старик все более и более возвышал свой голос.
Елена, в свою очередь, тоже вся вспыхнула, и глаза ее загорелись
неудержимым гневом.
- Как вы смеете на меня так кричать, - я не служанка ваша! - заговорила
она. - Хоть бы я точно ездила к Жуквичу, вам никакого дела нет до того, и
если вы такой дурак, что не умеете даже обращаться с женщинами, то я сейчас
же уволю себя от вас! Дайте мне бумаги! - присовокупила Елена повелительно.
- Как, я дурак? - воскликнул в свою очередь Оглоблин, откинувшись на
спинку кресла. - Дайте ей бумаги!.. Как, я дурак? - повторил он, все еще не
могши прийти в себя от подобной дерзости.
Феодосий Иваныч, по приказанию начальника, подал Елене бумаги, и та
принялась писать прошение об отставке.
- На гербовой бы, собственно, следовало! - заметил ей Феодосий Иваныч.
- Все равно-с! Все равно-с! - закричал на него начальник. - Я дурак,
а!.. Я дурак!.. Что я должен с вами сделать?
Елена на это ничего не отвечала и продолжала писать; а кончив прошение,
она почти перебросила его к Оглоблину, а потом сама встала и вышла из
присутствия.
- Она сумасшедшая, ей-богу, сумасшедшая! - говорил он, разводя руками.
Феодосий Иваныч, с своей стороны, саркастически улыбаясь, взял прошение
и, как бы просматривая его, ни слова не говорил.
- Ну, ступайте и вы!.. Вы больше не нужны! - сказал Оглоблин призванным
свидетелям.
Те вышли.
- Ведь она сумасшедшая, решительно!.. - повторил еще раз Оглоблин,
прямо обращаясь уже к Феодосию Иванычу.
- Я не знаю-с!.. - отвеча