ч развел руками.
- Я ж бы думал, - заговорил он неторопливо, - лучше положить их в
парижский банк, а потом, когда вы прикажете кому сколько выдать, тому я и
пошлю чек.
- Хорошо! - согласилась Елена и тут же отдала Жуквичу все деньги,
которыми тот опять все время, пока сидел у ней, как бы даже небрежно играл;
но, пойдя домой, по-прежнему аккуратнейшим образом уложил их в свой карман.
* * *
Посреди таких хлопот, у Елены всякий раз, как она вспоминала о князе,
начинало ныть и замирать сердце. Странные были в настоящее время ее чувства
к нему: Елена в одно и то же время как бы питала к князю ненависть и
жалость; ей казалось, что все условия соединились для того, чтоб из него
вышел человек замечательный. Князь был умен, хорошо образован, не суетен,
свободномыслящ; но в то же время с такими мелкими понятиями о чести, о
благородстве, с такою детскою любовью и уважением к тому, что вовсе, по ее
мнению, не заслуживало ни любви, ни уважения. Елена очень хорошо понимала,
что при той цели жизни, которую она в настоящее время избрала для себя, и
при том идеале, к которому положила стремиться, ей не было никакой
возможности опять сблизиться с князем, потому что, если б он даже не стал
мешать ей действовать, то все-таки один его сомневающийся и несколько
подсмеивающийся вид стал бы отравлять все ее планы и надежды, а вместе с тем
Елена ясно видела, что она воспламенила к себе страстью два новые сердца:
сердце m-r Николя, над чем она, разумеется, смеялась в душе, и сердце m-r
Жуквича, который день ото дня начинал ей показывать все более и более
преданности и почти какого-то благоговения. Над этим Елена не смеялась и
даже в этом отношении чувствовала некоторый страх. Видаясь с Жуквичем
каждодневно и беседуя с ним по целым вечерам, Елена догадывалась, что он был
человек лукавый, с характером твердым, закаленным, и при этом она полагала,
что он вовсе не такой маленький деятель польского дела, как говорил о себе;
об этом Елена заключала из нескольких фраз, которые вырвались у Жуквича, -
фраз о его дружественном знакомстве с принцем Наполеоном{374}, об его
разговоре с турецким султаном{374}, о связях его с разными влиятельными
лицами в Лондоне; словом, она почти уверена была, что он был вождь
какой-нибудь огромной польской партии, но только не говорил ей о том потому,
что не доверял ей вполне. Последнее время, когда Жуквич приходил к Елене,
она с невольным трепетом каждоминутно ожидала, что он произнесет ей
признание в любви. Ожидание это действительно в весьма скором времени
подтвердилось. Принеся Елене показать чек, присланный на его имя из
парижского банка, Жуквич прямо начал:
- А я, панна Жиглинская, осмеливаюсь просить вашей руки и сердца.
Признание в этой форме очень удивило Елену. Она сделала усилие как бы
рассмеяться над словами Жуквича.
- Это зачем вам так понадобилось? - спросила она его шутливо.
- Да, боже ж мой! Влюблен в вас, несчастный! - воскликнул Жуквич тоже
как бы с оттенком шутки.
Елена не переставала усмехаться слегка.
- Человек ж, которого вы любили, - продолжал своим вкрадчивым голосом
Жуквич, - я полагаю, вы согласитесь, не стоит того, да он и сам ж разлюбил
вас!
- Но вы-то этого никак не можете знать - разлюбил он меня или нет! -
воскликнула
- Я ж бы думал, - заговорил он неторопливо, - лучше положить их в
парижский банк, а потом, когда вы прикажете кому сколько выдать, тому я и
пошлю чек.
- Хорошо! - согласилась Елена и тут же отдала Жуквичу все деньги,
которыми тот опять все время, пока сидел у ней, как бы даже небрежно играл;
но, пойдя домой, по-прежнему аккуратнейшим образом уложил их в свой карман.
* * *
Посреди таких хлопот, у Елены всякий раз, как она вспоминала о князе,
начинало ныть и замирать сердце. Странные были в настоящее время ее чувства
к нему: Елена в одно и то же время как бы питала к князю ненависть и
жалость; ей казалось, что все условия соединились для того, чтоб из него
вышел человек замечательный. Князь был умен, хорошо образован, не суетен,
свободномыслящ; но в то же время с такими мелкими понятиями о чести, о
благородстве, с такою детскою любовью и уважением к тому, что вовсе, по ее
мнению, не заслуживало ни любви, ни уважения. Елена очень хорошо понимала,
что при той цели жизни, которую она в настоящее время избрала для себя, и
при том идеале, к которому положила стремиться, ей не было никакой
возможности опять сблизиться с князем, потому что, если б он даже не стал
мешать ей действовать, то все-таки один его сомневающийся и несколько
подсмеивающийся вид стал бы отравлять все ее планы и надежды, а вместе с тем
Елена ясно видела, что она воспламенила к себе страстью два новые сердца:
сердце m-r Николя, над чем она, разумеется, смеялась в душе, и сердце m-r
Жуквича, который день ото дня начинал ей показывать все более и более
преданности и почти какого-то благоговения. Над этим Елена не смеялась и
даже в этом отношении чувствовала некоторый страх. Видаясь с Жуквичем
каждодневно и беседуя с ним по целым вечерам, Елена догадывалась, что он был
человек лукавый, с характером твердым, закаленным, и при этом она полагала,
что он вовсе не такой маленький деятель польского дела, как говорил о себе;
об этом Елена заключала из нескольких фраз, которые вырвались у Жуквича, -
фраз о его дружественном знакомстве с принцем Наполеоном{374}, об его
разговоре с турецким султаном{374}, о связях его с разными влиятельными
лицами в Лондоне; словом, она почти уверена была, что он был вождь
какой-нибудь огромной польской партии, но только не говорил ей о том потому,
что не доверял ей вполне. Последнее время, когда Жуквич приходил к Елене,
она с невольным трепетом каждоминутно ожидала, что он произнесет ей
признание в любви. Ожидание это действительно в весьма скором времени
подтвердилось. Принеся Елене показать чек, присланный на его имя из
парижского банка, Жуквич прямо начал:
- А я, панна Жиглинская, осмеливаюсь просить вашей руки и сердца.
Признание в этой форме очень удивило Елену. Она сделала усилие как бы
рассмеяться над словами Жуквича.
- Это зачем вам так понадобилось? - спросила она его шутливо.
- Да, боже ж мой! Влюблен в вас, несчастный! - воскликнул Жуквич тоже
как бы с оттенком шутки.
Елена не переставала усмехаться слегка.
- Человек ж, которого вы любили, - продолжал своим вкрадчивым голосом
Жуквич, - я полагаю, вы согласитесь, не стоит того, да он и сам ж разлюбил
вас!
- Но вы-то этого никак не можете знать - разлюбил он меня или нет! -
воскликнула