ь.
- Так вы завтра мне позволяете и отправить эти деньги? - спросил Жуквич
после некоторого молчания.
- Пожалуйста... Чем скорее, тем лучше! - подхватила Елена.
- А прикажете дать вам расписку в них? - присовокупил Жуквич.
- Никакой!.. Что за вздор такой! - воскликнула Елена.
Жуквич посидел еще некоторое время, и если б Елена повнимательней
наблюдала за ним, то заметила бы, что он был как на иголках; наконец, он
поднялся и стал прощаться с Еленой; но деньги все еще не клал в карман, а
держал только их в своей руке и таким образом пошел; но, выйдя в сени,
немедля всю пачку засунул в свой совершенно пустой бумажник; потом этот
бумажник положил в боковой карман своего сюртука, а самый сюртук наглухо
застегнул и, ехав домой, беспрестанно ощупывал тот бок сюртука, где лежал
бумажник.
* * *
Лотерею в пользу мнимых бедных девушек Николя предположил разыграть в
доме отца. Старик Оглоблин, очень любивший сына, который был у него
единственный и в котором он вовсе не замечал особенной простоватости, с
удовольствием разрешил ему это и даже с своей стороны предложил сделать для
этого une grande soiree*.
______________
* большой вечер (франц.).
Вещи, предназначенные к розыгрышу, расставить покрасивее на глаза
публике взялся Жуквич и исполнил это с искусством, достойным лучшего
декоратора; при этом он все почти сам размеривал, прилаживал и приколачивал.
Все вещи разложены были на красном сукне и местами перемешаны с горшками
роскошнейших цветов; некоторые томы из библиотеки Николя, более красивые по
переплету, были расставлены на полках и этажерках; около дюжины довольно
плохих масленых картин, подаренных стариком Оглоблиным для розыгрыша в
лотерею и привезенных в грязном, закоптелом виде из его деревенского дома,
были Жуквичем заново покрыты лаком и вставлены в новые золоченые рамы. Но
что более всего кидалось в глаза, так это самовар накладного серебра,
который Николя почти насильно взял у одной из своих старых теток. Жуквич
поместил этот самовар на верху одной горки, следующие ступени которой
уставил дорогими фамильными табакерками старика Оглоблина, из которых тот,
впрочем, отдал для лотереи только две похуже, а остальные поставлены были
лишь для виду. Из Дворянского собрания Николя достал два стеклянные колеса
для верчения номеров. Огромную залу Оглоблиных Жуквич сумел так равномерно
осветить, что ни в одном пункте ее не было на волос темнее против другого.
Старик Оглоблин, живавший в молодости в настоящем свете и понимавший
подобные вещи, сейчас заметил это и был в восторге: "Charmant,* monsieur
Жуквич!.. Charmant!" - восклицал он, ходя с самодовольством взад и вперед по
зале. Гости начали съезжаться часов около десяти. М-r Николя и m-r Жуквич,
оба в белых галстуках и с розетками распорядителей, принимали всех чуть ли
не в передней. Одна из очень миленьких кузин Николя предназначена была
разыгрывать роль судьбы и должна была вертеть колесо. Время, по царствующей
тогда моде, было временем чересчур открытых лифов. Эта мода вряд ли была
хороша для Москвы; по крайней мере большая часть мужчин, несмотря на свою
слабость в этом отношении, были бы больше довольны, если бы лифы у дам были
гораздо и гораздо позакрытее; а Жуквич, так даже не скрываясь, делал всякий
раз гримасу,
- Так вы завтра мне позволяете и отправить эти деньги? - спросил Жуквич
после некоторого молчания.
- Пожалуйста... Чем скорее, тем лучше! - подхватила Елена.
- А прикажете дать вам расписку в них? - присовокупил Жуквич.
- Никакой!.. Что за вздор такой! - воскликнула Елена.
Жуквич посидел еще некоторое время, и если б Елена повнимательней
наблюдала за ним, то заметила бы, что он был как на иголках; наконец, он
поднялся и стал прощаться с Еленой; но деньги все еще не клал в карман, а
держал только их в своей руке и таким образом пошел; но, выйдя в сени,
немедля всю пачку засунул в свой совершенно пустой бумажник; потом этот
бумажник положил в боковой карман своего сюртука, а самый сюртук наглухо
застегнул и, ехав домой, беспрестанно ощупывал тот бок сюртука, где лежал
бумажник.
* * *
Лотерею в пользу мнимых бедных девушек Николя предположил разыграть в
доме отца. Старик Оглоблин, очень любивший сына, который был у него
единственный и в котором он вовсе не замечал особенной простоватости, с
удовольствием разрешил ему это и даже с своей стороны предложил сделать для
этого une grande soiree*.
______________
* большой вечер (франц.).
Вещи, предназначенные к розыгрышу, расставить покрасивее на глаза
публике взялся Жуквич и исполнил это с искусством, достойным лучшего
декоратора; при этом он все почти сам размеривал, прилаживал и приколачивал.
Все вещи разложены были на красном сукне и местами перемешаны с горшками
роскошнейших цветов; некоторые томы из библиотеки Николя, более красивые по
переплету, были расставлены на полках и этажерках; около дюжины довольно
плохих масленых картин, подаренных стариком Оглоблиным для розыгрыша в
лотерею и привезенных в грязном, закоптелом виде из его деревенского дома,
были Жуквичем заново покрыты лаком и вставлены в новые золоченые рамы. Но
что более всего кидалось в глаза, так это самовар накладного серебра,
который Николя почти насильно взял у одной из своих старых теток. Жуквич
поместил этот самовар на верху одной горки, следующие ступени которой
уставил дорогими фамильными табакерками старика Оглоблина, из которых тот,
впрочем, отдал для лотереи только две похуже, а остальные поставлены были
лишь для виду. Из Дворянского собрания Николя достал два стеклянные колеса
для верчения номеров. Огромную залу Оглоблиных Жуквич сумел так равномерно
осветить, что ни в одном пункте ее не было на волос темнее против другого.
Старик Оглоблин, живавший в молодости в настоящем свете и понимавший
подобные вещи, сейчас заметил это и был в восторге: "Charmant,* monsieur
Жуквич!.. Charmant!" - восклицал он, ходя с самодовольством взад и вперед по
зале. Гости начали съезжаться часов около десяти. М-r Николя и m-r Жуквич,
оба в белых галстуках и с розетками распорядителей, принимали всех чуть ли
не в передней. Одна из очень миленьких кузин Николя предназначена была
разыгрывать роль судьбы и должна была вертеть колесо. Время, по царствующей
тогда моде, было временем чересчур открытых лифов. Эта мода вряд ли была
хороша для Москвы; по крайней мере большая часть мужчин, несмотря на свою
слабость в этом отношении, были бы больше довольны, если бы лифы у дам были
гораздо и гораздо позакрытее; а Жуквич, так даже не скрываясь, делал всякий
раз гримасу,