о
последовало над ним за какое-нибудь дорогое и близкое сердцу его дело.
Стоять же за польщизну{353}, или, лучше сказать, за польскую шляхту и
ксендзов, он считал постыдным для себя.
Живя уже несколько дней в Петербурге, князь почти не выходил из своего
номера и только в последнее утро съездил на могилу к Марье Васильевне,
недавно перед тем умершей и похороненной. Заехав потом к мраморщику, он
заказал ему поставить над ее могилою памятник, а теперь, сидя один в
комнате, невольно вспоминал об этой доброй старушке, так горячо и так
бескорыстно его любившей. Вдруг ему подали телеграмму из Москвы; князь
задрожал даже весь; он непременно предполагал, что эта телеграмма была от
Елены, и надежда, что она хочет помириться с ним, исполнила его сердце
радостью.
Телеграмма его извещала:
"Вчерашнего числа Елена Николаевна совсем уехали из вашего дома. Мы их
спрашивали, куда они уезжают, и они нам сказали, что к маменьке ихней. Мы на
другой день ходили к их маменьке; она сказала, что их нет у них, и очень
сами этим встревожились! Спиридон Скворцов и Михайла Гаврилов".
Князь первоначально понять не мог, кто это ему телеграфирует, и только
потом сообразил, что это были лакеи его. Первым делом князя после того было
взглянуть на часы, - был всего еще второй час. Князь крикнул своего
камердинера и велел ему сейчас же собраться, а через час какой-нибудь он был
на железной дороге и ехал обратно в Москву. Печаль и даже отчаяние до такой
степени ярко отражались во всей его наружности, что ехавшая с ним в одном
вагоне довольно еще нестарая и, должно быть, весьма сердобольная дама никак
не могла удержаться и начала беспрестанно обращаться к нему.
- Monsieur, вы должно быть, чем-нибудь нездоровы?
- Да, нездоров! - отвечал ей почти грубо князь.
- Это по лицу вашему видно: у моего мужа именно такое выражение лица
было, - и я только говорить не хочу, но с ним после очень нехорошо было!
- Что же такое было? - спросил ее не так уже сурово князь.
- Он умер! - отвечала дама с ударением.
- И отлично это! - подхватил князь, и, чтобы хоть сколько-нибудь
облегчить себя от задушавшей его тоски, он вышел на платформу и стал жадно
вдыхать свежий и холодный воздух; при этом ему несколько раз приходила в
голову мысль броситься на рельсы, чтобы по нем прошел поезд. "Но тут можно,
пожалуй, не умереть, - думал он: - а сделаться только уродом; револьвер, в
этом случае, гораздо вернее".
Когда князь, наконец, приехал в Москву в свой дом и вошел в кабинет, то
сейчас заметил лежащее на столе письмо, адресованное рукою Елены. Он схватил
его, проворно распечатал и прочел. Елена писала ему:
"Я уезжаю от вас навсегда. Вы, вероятно, сами согласны, что при розни,
которая открылась в наших взглядах на все в мире, нам жить вместе нельзя. Ни
с какой помощью ни ко мне, ни к сыну моему прошу вас не относиться: мы оба
совершенно обеспечены казенным местом, которое я получила у старика
Оглоблина".
Князь не успел еще прийти несколько в себя от этого письма, как вошел к
нему выездной лакей и низким басом произнес:
- Баронесса Мингер!
- Что? - переспросил князь, сначала и не понявший его хорошенько.
- Баронесса Анна Юрьевна Мингер! - пояснил ему лакей.
Князь сделал злую гримасу.
- Ты скажи, что я сейчас только приехал и устал с дороги! - проговорил
было
последовало над ним за какое-нибудь дорогое и близкое сердцу его дело.
Стоять же за польщизну{353}, или, лучше сказать, за польскую шляхту и
ксендзов, он считал постыдным для себя.
Живя уже несколько дней в Петербурге, князь почти не выходил из своего
номера и только в последнее утро съездил на могилу к Марье Васильевне,
недавно перед тем умершей и похороненной. Заехав потом к мраморщику, он
заказал ему поставить над ее могилою памятник, а теперь, сидя один в
комнате, невольно вспоминал об этой доброй старушке, так горячо и так
бескорыстно его любившей. Вдруг ему подали телеграмму из Москвы; князь
задрожал даже весь; он непременно предполагал, что эта телеграмма была от
Елены, и надежда, что она хочет помириться с ним, исполнила его сердце
радостью.
Телеграмма его извещала:
"Вчерашнего числа Елена Николаевна совсем уехали из вашего дома. Мы их
спрашивали, куда они уезжают, и они нам сказали, что к маменьке ихней. Мы на
другой день ходили к их маменьке; она сказала, что их нет у них, и очень
сами этим встревожились! Спиридон Скворцов и Михайла Гаврилов".
Князь первоначально понять не мог, кто это ему телеграфирует, и только
потом сообразил, что это были лакеи его. Первым делом князя после того было
взглянуть на часы, - был всего еще второй час. Князь крикнул своего
камердинера и велел ему сейчас же собраться, а через час какой-нибудь он был
на железной дороге и ехал обратно в Москву. Печаль и даже отчаяние до такой
степени ярко отражались во всей его наружности, что ехавшая с ним в одном
вагоне довольно еще нестарая и, должно быть, весьма сердобольная дама никак
не могла удержаться и начала беспрестанно обращаться к нему.
- Monsieur, вы должно быть, чем-нибудь нездоровы?
- Да, нездоров! - отвечал ей почти грубо князь.
- Это по лицу вашему видно: у моего мужа именно такое выражение лица
было, - и я только говорить не хочу, но с ним после очень нехорошо было!
- Что же такое было? - спросил ее не так уже сурово князь.
- Он умер! - отвечала дама с ударением.
- И отлично это! - подхватил князь, и, чтобы хоть сколько-нибудь
облегчить себя от задушавшей его тоски, он вышел на платформу и стал жадно
вдыхать свежий и холодный воздух; при этом ему несколько раз приходила в
голову мысль броситься на рельсы, чтобы по нем прошел поезд. "Но тут можно,
пожалуй, не умереть, - думал он: - а сделаться только уродом; револьвер, в
этом случае, гораздо вернее".
Когда князь, наконец, приехал в Москву в свой дом и вошел в кабинет, то
сейчас заметил лежащее на столе письмо, адресованное рукою Елены. Он схватил
его, проворно распечатал и прочел. Елена писала ему:
"Я уезжаю от вас навсегда. Вы, вероятно, сами согласны, что при розни,
которая открылась в наших взглядах на все в мире, нам жить вместе нельзя. Ни
с какой помощью ни ко мне, ни к сыну моему прошу вас не относиться: мы оба
совершенно обеспечены казенным местом, которое я получила у старика
Оглоблина".
Князь не успел еще прийти несколько в себя от этого письма, как вошел к
нему выездной лакей и низким басом произнес:
- Баронесса Мингер!
- Что? - переспросил князь, сначала и не понявший его хорошенько.
- Баронесса Анна Юрьевна Мингер! - пояснил ему лакей.
Князь сделал злую гримасу.
- Ты скажи, что я сейчас только приехал и устал с дороги! - проговорил
было