акие слабые, малочисленные, так что я начинала приходить в отчаяние.
Это постоянное пребывание в очень неясном, но все-таки чего-то ожидающем
состоянии мне сделалось, наконец, невыносимо: я почти готова была думать,
что разные хорошие мысли и идеи - сами по себе, а жизнь человеческая - сама
по себе, в которой только пошлость и гадость могут реализироваться; но
встреча с вами, - вот видите, как я откровенна, - согнала этот туман с моих
желаний и стремлений!.. Я воочию увидала мой идеал, к которому должна была
идти, - словом, я поняла, что я - полька, и что прежде, чем хлопотать мне об
устройстве всего человечества, я должна отдать себя на службу моей
несчастной родине.
На лице Жуквича заметно отразилось при этом удовольствие.
- Вот эта ж самая служба родине, - заговорил он немножко нараспев и
вкрадчивым голосом, - я думаю, и нуждалась бы, чтобы вы не расходились с
князем: он - человек богатый ж и влиятельный, и добрый! Мы ж поляки, по
нашему несчастному политическому положению, не должны ничем пренебрегать, и
нам извинительны все средства, даже обман, кокетство и лукавство женщин...
- Совершенно согласна, что средства все эти позволительны, - подхватила
Елена, - но в некоторых случаях они для женщины возможны, а в других - выше
сил ее... Вы, как мужчина, может быть, не совсем поймете меня: если б я
князя не знала прежде и для блага поляков нужно было бы сделаться его
любовницей, я ни минуты бы не задумалась; но я любила этого человека, я
некогда к ногам его кинула всю мою будущность, я думала всю жизнь мою пройти
с ним рука об руку, и он за все это осмеливается в присутствии моем
проклинать себя за то, что расстроил свою семейную жизнь, разрушил счастие
преданнейшей ему женщины, то есть полуидиотки его супруги!.. Наконец, когда
я сказала ему, что, положим, по его личным чувствам, ему тяжело оказать
помощь полякам, но все-таки он должен переломить себя и сделать это чисто из
любви ко мне, - так он засмеялся мне в лицо.
Под влиянием гнева, Елена даже несправедливо передавала происходившее у
ней объяснение с князем.
Жуквич на все эти слова ее молчал.
- И что мне жить еще после этого с ним?.. - продолжала Елена, - тогда
как он теперь, вероятно, тяготится и тем, что мне дает кусок хлеба, потому
что я тоже полька!.. Да сохранит меня небо от того!.. Я скорее пойду в
огородницы и коровницы, чем останусь у него!
- А мне ж кажется, что князь любит вас и любит даже очень! - возразил
ей Жуквич.
- Да, чувственно, это может быть, но я хотела и надеялась, что он меня
будет любить иначе, а уж если необходимо продавать себя этим
негодяям-мужчинам, так можно найти повыгодней и потороватей князя... Вон я
сейчас нашла двух покровителей, батюшку и сынка, - обоих обобрать можно,
если угодно... - проговорила Елена с каким-то озлобленным цинизмом. -
Словом, о князе говорить нечего, - это дело решенное, что мы с ним друг для
друга больше не существуем! Будемте лучше с вами думать, что нам предпринять
для наших соотчичей.
Жуквич на это развел молча руками.
- Прежде всего, - продолжала Елена, как бы придумав кое-что, - я одного
из моих новых покровителей, юного Оглоблина, заставлю раздать билеты на
лотерею, для которой соберу кой-какие из своих вещей, оберу у подруг моих
разные безделушки; за все это, конечно, выручится очень маленькая сум
Это постоянное пребывание в очень неясном, но все-таки чего-то ожидающем
состоянии мне сделалось, наконец, невыносимо: я почти готова была думать,
что разные хорошие мысли и идеи - сами по себе, а жизнь человеческая - сама
по себе, в которой только пошлость и гадость могут реализироваться; но
встреча с вами, - вот видите, как я откровенна, - согнала этот туман с моих
желаний и стремлений!.. Я воочию увидала мой идеал, к которому должна была
идти, - словом, я поняла, что я - полька, и что прежде, чем хлопотать мне об
устройстве всего человечества, я должна отдать себя на службу моей
несчастной родине.
На лице Жуквича заметно отразилось при этом удовольствие.
- Вот эта ж самая служба родине, - заговорил он немножко нараспев и
вкрадчивым голосом, - я думаю, и нуждалась бы, чтобы вы не расходились с
князем: он - человек богатый ж и влиятельный, и добрый! Мы ж поляки, по
нашему несчастному политическому положению, не должны ничем пренебрегать, и
нам извинительны все средства, даже обман, кокетство и лукавство женщин...
- Совершенно согласна, что средства все эти позволительны, - подхватила
Елена, - но в некоторых случаях они для женщины возможны, а в других - выше
сил ее... Вы, как мужчина, может быть, не совсем поймете меня: если б я
князя не знала прежде и для блага поляков нужно было бы сделаться его
любовницей, я ни минуты бы не задумалась; но я любила этого человека, я
некогда к ногам его кинула всю мою будущность, я думала всю жизнь мою пройти
с ним рука об руку, и он за все это осмеливается в присутствии моем
проклинать себя за то, что расстроил свою семейную жизнь, разрушил счастие
преданнейшей ему женщины, то есть полуидиотки его супруги!.. Наконец, когда
я сказала ему, что, положим, по его личным чувствам, ему тяжело оказать
помощь полякам, но все-таки он должен переломить себя и сделать это чисто из
любви ко мне, - так он засмеялся мне в лицо.
Под влиянием гнева, Елена даже несправедливо передавала происходившее у
ней объяснение с князем.
Жуквич на все эти слова ее молчал.
- И что мне жить еще после этого с ним?.. - продолжала Елена, - тогда
как он теперь, вероятно, тяготится и тем, что мне дает кусок хлеба, потому
что я тоже полька!.. Да сохранит меня небо от того!.. Я скорее пойду в
огородницы и коровницы, чем останусь у него!
- А мне ж кажется, что князь любит вас и любит даже очень! - возразил
ей Жуквич.
- Да, чувственно, это может быть, но я хотела и надеялась, что он меня
будет любить иначе, а уж если необходимо продавать себя этим
негодяям-мужчинам, так можно найти повыгодней и потороватей князя... Вон я
сейчас нашла двух покровителей, батюшку и сынка, - обоих обобрать можно,
если угодно... - проговорила Елена с каким-то озлобленным цинизмом. -
Словом, о князе говорить нечего, - это дело решенное, что мы с ним друг для
друга больше не существуем! Будемте лучше с вами думать, что нам предпринять
для наших соотчичей.
Жуквич на это развел молча руками.
- Прежде всего, - продолжала Елена, как бы придумав кое-что, - я одного
из моих новых покровителей, юного Оглоблина, заставлю раздать билеты на
лотерею, для которой соберу кой-какие из своих вещей, оберу у подруг моих
разные безделушки; за все это, конечно, выручится очень маленькая сум