ереезжают.
Невдолге после горничной на лестнице показалась и Елена, а за нею шла
нянька с ребенком.
- Не прикажете ли карету для вас заложить?.. Так же стоят лошади,
ничего не делают! - отнесся к ней выездной лакей.
- Нет, не надо!.. Я на извозчике доеду, - сказала Елена. - А ты вот что
лучше: побереги мое письмо к князю, которое я оставила в кабинете на столе.
- Сохранно будет-с! - отвечал ей лакей.
Елена свою новую квартиру в казенном доме нашла выметенною и вымытою;
но при всем том она оказалась очень неприглядною: в ней было всего только
две комнаты и небольшая кухня; потолок заменялся сводом; в окнах виднелись
железные решетки, так что нянька и горничная, попривыкшие к роскоши в
княжеском доме, почти в один голос воскликнули:
- Ах, батюшки, словно тюрьма какая!..
Но Елену, кажется, нисколько не смутила бедность ее нового помещения.
Обойдя все кругом и попробовав рукой жесткую кожаную мебель, она спокойно
села на диван и проговорила:
- Ничего, матушка Россия, - чего и ожидать лучшего!
Затем Елена велела поскорее уложить ребенка спать, съела две баранки,
которых, ехав дорогой, купила целый фунт, остальные отдала няне и горничной.
Те, скипятив самовар, принялись их кушать с чаем; а Елена, положив себе под
голову подушку, улеглась, не раздеваясь, на жестком кожаном диване и вскоре
заснула крепким сном, как будто бы переживаемая ею тревога сделала ее более
счастливою и спокойною...
VI
Князь сидел в Петербурге в том же самом номере гостиницы "Париж", в
котором мы некогда в первый раз с ним встретились. Зачем князь в настоящее
время приехал в Петербург, он сам того хорошенько не знал. Он бежал,
кажется, от овладевшего им гнева против Елены, бежал и от любви к ней. Ему
казалось, что весь этот польский патриотизм, как бы по мановению волшебного
жезла снишедший на Елену, был, во-первых, плодом пронырливых внушений
Жуквича и, во-вторых, делом собственной, ничем не сдерживаемой, капризной
фантазии Елены, а между тем, для удовлетворения этого, может быть,
мимолетного желания, она требовала, чтобы князь ломал и рушил в себе почти
органически прирожденное ему чувство. "Положим даже, - рассуждал он, - что и
в Елене этот польский патриотизм прирожденное ей чувство, спавшее и
дремавшее в ней до времени; но почему же она не хочет уважить этого чувства
в другом и, действуя сама как полька, возмущается, когда князь поступает как
русский". Далее затем в голове князя начались противоречия этим его мыслям:
"Конечно, для удовлетворения своего патриотического чувства, - обсуживал он
вопрос с другой стороны, - Елене нужны были пятнадцать тысяч, которые она
могла взять только у князя, и неужели же она не стоила подобного маленького
подарка от него, а получив этот подарок, она могла располагать им, как ей
угодно?.. Эти пятнадцать тысяч ему следовало бы подарить!" - решил князь
мысленно; но в то же время у него в голове сейчас явилось новое противоречие
тому: "Этими пятнадцатью тысячами дело никак бы не кончилось, - думал он, -
Елена, подстрекаемая Жуквичем, вероятно, пойдет по этому пути все дальше и
дальше и, чего доброго, вступит в какой-нибудь польский заговор!" Князь был
не трус, готов был стать в самую отчаянную и рискованную оппозицию и даже с
удовольствием бы принял всякое политическое наказание, но он хотел, чтоб эт
Невдолге после горничной на лестнице показалась и Елена, а за нею шла
нянька с ребенком.
- Не прикажете ли карету для вас заложить?.. Так же стоят лошади,
ничего не делают! - отнесся к ней выездной лакей.
- Нет, не надо!.. Я на извозчике доеду, - сказала Елена. - А ты вот что
лучше: побереги мое письмо к князю, которое я оставила в кабинете на столе.
- Сохранно будет-с! - отвечал ей лакей.
Елена свою новую квартиру в казенном доме нашла выметенною и вымытою;
но при всем том она оказалась очень неприглядною: в ней было всего только
две комнаты и небольшая кухня; потолок заменялся сводом; в окнах виднелись
железные решетки, так что нянька и горничная, попривыкшие к роскоши в
княжеском доме, почти в один голос воскликнули:
- Ах, батюшки, словно тюрьма какая!..
Но Елену, кажется, нисколько не смутила бедность ее нового помещения.
Обойдя все кругом и попробовав рукой жесткую кожаную мебель, она спокойно
села на диван и проговорила:
- Ничего, матушка Россия, - чего и ожидать лучшего!
Затем Елена велела поскорее уложить ребенка спать, съела две баранки,
которых, ехав дорогой, купила целый фунт, остальные отдала няне и горничной.
Те, скипятив самовар, принялись их кушать с чаем; а Елена, положив себе под
голову подушку, улеглась, не раздеваясь, на жестком кожаном диване и вскоре
заснула крепким сном, как будто бы переживаемая ею тревога сделала ее более
счастливою и спокойною...
VI
Князь сидел в Петербурге в том же самом номере гостиницы "Париж", в
котором мы некогда в первый раз с ним встретились. Зачем князь в настоящее
время приехал в Петербург, он сам того хорошенько не знал. Он бежал,
кажется, от овладевшего им гнева против Елены, бежал и от любви к ней. Ему
казалось, что весь этот польский патриотизм, как бы по мановению волшебного
жезла снишедший на Елену, был, во-первых, плодом пронырливых внушений
Жуквича и, во-вторых, делом собственной, ничем не сдерживаемой, капризной
фантазии Елены, а между тем, для удовлетворения этого, может быть,
мимолетного желания, она требовала, чтобы князь ломал и рушил в себе почти
органически прирожденное ему чувство. "Положим даже, - рассуждал он, - что и
в Елене этот польский патриотизм прирожденное ей чувство, спавшее и
дремавшее в ней до времени; но почему же она не хочет уважить этого чувства
в другом и, действуя сама как полька, возмущается, когда князь поступает как
русский". Далее затем в голове князя начались противоречия этим его мыслям:
"Конечно, для удовлетворения своего патриотического чувства, - обсуживал он
вопрос с другой стороны, - Елене нужны были пятнадцать тысяч, которые она
могла взять только у князя, и неужели же она не стоила подобного маленького
подарка от него, а получив этот подарок, она могла располагать им, как ей
угодно?.. Эти пятнадцать тысяч ему следовало бы подарить!" - решил князь
мысленно; но в то же время у него в голове сейчас явилось новое противоречие
тому: "Этими пятнадцатью тысячами дело никак бы не кончилось, - думал он, -
Елена, подстрекаемая Жуквичем, вероятно, пойдет по этому пути все дальше и
дальше и, чего доброго, вступит в какой-нибудь польский заговор!" Князь был
не трус, готов был стать в самую отчаянную и рискованную оппозицию и даже с
удовольствием бы принял всякое политическое наказание, но он хотел, чтоб эт