не видалась, а теперь он и совсем уехал в Петербург.
- Как?.. Зачем?.. - почти воскликнул Жуквич, окончательно пораженный и
удивленный.
- Это вы его спросите, а мне он ничего не сказал о том, - отвечала
насмешливо Елена.
- Как ж это жаль!.. Как жаль!.. - произнес после того Жуквич тоном, как
видно, искреннего сожаления.
- Чем вам бесполезно жалеть меня, лучше дайте мне кофе, - сказала с
маленькой досадой Елена и видя, что на столе стоял кофейный прибор.
- О, с великою моею готовностью! - произнес Жуквич и сам принялся
варить для Елены свежий кофе. При этом он несколько раз и очень проворно
сполоснул кофейник, искусно повернул его, когда кофе скипел в нем, и,
наконец, налил чашку Елене. Кофе оказался превосходным.
- Какой вы мастер варить кофе и как умеете это ловко делать! - заметила
ему Елена.
- У меня есть маленькая ловкость в руках! - отвечал с легкою улыбкой
Жуквич и при этом, как бы невольно, поласкал одну свою руку другою рукою, а
потом его лицо сейчас опять приняло невеселое выражение. - Вы так-таки ж
после того с князем и не разговаривали? - проговорил он.
- Нет, не разговаривала и, вероятно, всю жизнь не буду разговаривать.
- Почему ж всю жизнь? - спросил Жуквич, опять немного ухмыляясь: он
полагал, что в этом случае Елена преувеличивает.
- Потому что я уезжаю от него совсем!.. Нашла себе казенное место.
Жуквич окончательно исполнился глубокого сожаления.
- Как это грустно ж и тем более, что я тому некоторым образом причина!
- произнес он.
- Нисколько не вы, потому что давно это накапливалось и должно было
когда-нибудь и чем-нибудь разрешиться.
- Но все ж, мне казалось бы, вам лучше было подождать, - начал Жуквич
каким-то почти упрашивающим голосом, - время ж горами движет, а не то что
меняет мысли ж человеческие. Князь, может быть, передумал бы, подчинился бы
мало-помалу вашим убеждениям.
- Нет, он никак в этом случае не подчинится моим убеждениям! -
возразила Елена.
- Но кроме ж того, - продолжал Жуквич тем же упрашивающим и как бы
искренно участвующим тоном, - вы не знаете ж сами еще, разлюбили ли вы князя
или нет.
Елена при этом слегка покраснела.
- Положим, я этого не знаю, - начала она, - но во всяком случае в
каждом, вероятно, человеке существуют по два, по три и даже по нескольку
чувств, из которых какое-нибудь одно всегда бывает преобладающим, а такое
чувство во мне, в настоящее время, никак не любовь к князю.
- Но к кому ж? - спросил ее Жуквич, устремляя на нее пристальный
взгляд.
Елена опять при этом несколько смутилась.
- То есть к чему же, вы должны были бы спросить меня... - подхватила
она. - И это я вам сейчас объясню: я, еще бывши маленьким ребенком,
чувствовала, что этот порядок вещей, который шел около меня, невозможен,
возмутителен! Всюду - ложь, обман, господство каких-то почти диких
преданий!.. Торжество всюду глупости, бездарности!.. Школа все это во мне
еще больше поддержала; тут я узнала, между прочим, разные социалистические
надежды и чаяния и, конечно, всей душой устремилась к ним, как к
единственному просвету; но когда вышла из школы, я в жизни намека даже не
стала замечать к осуществлению чего-нибудь подобного; старый порядок, я
видела, стоит очень прочно и очень твердо, а бойцы, бравшиеся разбивать его,
были т
- Как?.. Зачем?.. - почти воскликнул Жуквич, окончательно пораженный и
удивленный.
- Это вы его спросите, а мне он ничего не сказал о том, - отвечала
насмешливо Елена.
- Как ж это жаль!.. Как жаль!.. - произнес после того Жуквич тоном, как
видно, искреннего сожаления.
- Чем вам бесполезно жалеть меня, лучше дайте мне кофе, - сказала с
маленькой досадой Елена и видя, что на столе стоял кофейный прибор.
- О, с великою моею готовностью! - произнес Жуквич и сам принялся
варить для Елены свежий кофе. При этом он несколько раз и очень проворно
сполоснул кофейник, искусно повернул его, когда кофе скипел в нем, и,
наконец, налил чашку Елене. Кофе оказался превосходным.
- Какой вы мастер варить кофе и как умеете это ловко делать! - заметила
ему Елена.
- У меня есть маленькая ловкость в руках! - отвечал с легкою улыбкой
Жуквич и при этом, как бы невольно, поласкал одну свою руку другою рукою, а
потом его лицо сейчас опять приняло невеселое выражение. - Вы так-таки ж
после того с князем и не разговаривали? - проговорил он.
- Нет, не разговаривала и, вероятно, всю жизнь не буду разговаривать.
- Почему ж всю жизнь? - спросил Жуквич, опять немного ухмыляясь: он
полагал, что в этом случае Елена преувеличивает.
- Потому что я уезжаю от него совсем!.. Нашла себе казенное место.
Жуквич окончательно исполнился глубокого сожаления.
- Как это грустно ж и тем более, что я тому некоторым образом причина!
- произнес он.
- Нисколько не вы, потому что давно это накапливалось и должно было
когда-нибудь и чем-нибудь разрешиться.
- Но все ж, мне казалось бы, вам лучше было подождать, - начал Жуквич
каким-то почти упрашивающим голосом, - время ж горами движет, а не то что
меняет мысли ж человеческие. Князь, может быть, передумал бы, подчинился бы
мало-помалу вашим убеждениям.
- Нет, он никак в этом случае не подчинится моим убеждениям! -
возразила Елена.
- Но кроме ж того, - продолжал Жуквич тем же упрашивающим и как бы
искренно участвующим тоном, - вы не знаете ж сами еще, разлюбили ли вы князя
или нет.
Елена при этом слегка покраснела.
- Положим, я этого не знаю, - начала она, - но во всяком случае в
каждом, вероятно, человеке существуют по два, по три и даже по нескольку
чувств, из которых какое-нибудь одно всегда бывает преобладающим, а такое
чувство во мне, в настоящее время, никак не любовь к князю.
- Но к кому ж? - спросил ее Жуквич, устремляя на нее пристальный
взгляд.
Елена опять при этом несколько смутилась.
- То есть к чему же, вы должны были бы спросить меня... - подхватила
она. - И это я вам сейчас объясню: я, еще бывши маленьким ребенком,
чувствовала, что этот порядок вещей, который шел около меня, невозможен,
возмутителен! Всюду - ложь, обман, господство каких-то почти диких
преданий!.. Торжество всюду глупости, бездарности!.. Школа все это во мне
еще больше поддержала; тут я узнала, между прочим, разные социалистические
надежды и чаяния и, конечно, всей душой устремилась к ним, как к
единственному просвету; но когда вышла из школы, я в жизни намека даже не
стала замечать к осуществлению чего-нибудь подобного; старый порядок, я
видела, стоит очень прочно и очень твердо, а бойцы, бравшиеся разбивать его,
были т