о своим наемным любовником, сам князь с любовницей,
княгиня с любовником, и все они так мирно, с таким уважением разговаривали
друг с другом; все это князю показалось по меньшей мере весьма странным! Но
Елену в это время занимала совершенно другая мысль: ей очень не понравилось
присутствие Петицкой около княгини.
- Петицкая тоже за границу поехала с княгиней? - спросила она.
- Тоже! - отвечал князь.
- Ну, в таком случае поздравляю: она через неделю же поссорит княгиню с
Миклаковым!
- Это уж их дело! - произнес князь.
- Нет, и твое! - возразила ему Елена. - Потому что княгиня тогда опять
вернется к тебе!
- Нет, это благодарю покорно! Я ее больше не приму.
- Нет, ты примешь, если только ты порядочный человек! - повторила ему
настойчиво Елена.
Князь при этом пожал плечами и немного усмехнулся.
- Я, кажется, по-твоему, все на свете должен делать, что только мне
неприятно! - произнес он.
- А не принимай в таком случае на себя роли, которая тебе не
свойственна!.. - заметила ему ядовито Елена.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Вскоре после отъезда княгини Григоровой за границу Елена с сыном своим
переехала в дом к князю и поселилась на половине княгини.
Между московской и петербургской родней князя это произвело страшный
гвалт. Все безусловно винили князя, даже добрейшая Марья Васильевна со
смертного одра своего написала ему строгое письмо, в котором укоряла его,
зачем он разошелся с женой.
Князь не дочитал этого письма и разорвал его. Николя Оглоблин,
самодовольно сознававший в душе, что это он вытурил княгиню за границу, и
очень этим довольный, вздумал было, по своей неудержимой болтливости,
рассказывать, что княгиня сама уехала с обожателем своим за границу; но ему
никто не верил, и некоторые дамы, обидевшись за княгиню, прямо объяснили
Николя, что его после этого в дом принимать нельзя, если он позволяет себе
так клеветать на подобную безукоризненную женщину. Николя, делать нечего,
стал прималчивать и только сильно порывался заехать к князю и рассказать
ему, что о нем трезвонят; но этого, однако, он не посмел сделать; зато
Елпидифор Мартыныч, тоже бывавший по своей практике в разных сферах и
слышавший этот говор, из преданности своей к князю Григорову решился ему
передать и раз, приехав поутру, доложил ему голосом, полным сожаления:
- А тут, по Москве, какая болтовня идет.
- О чем это? - спросил его князь довольно сурово.
- Да вот... все о том, что Елена Николаевна переехала к вам в дом! -
начал Елпидифор Мартыныч с небольшой улыбочкой. - Раз при мне две модные
дамы приехали в один дом и начали квакать: "Как это возможно!.. Как это не
стыдно!.." В Москве будто бы никогда еще этого и не бывало... Господи, боже
мой! - думаю. - Сорок лет я здесь практикую и, может, недели не прошло без
того...
С каждым словом Елпидифора Мартыныча лицо князя делалось все более и
более недовольным и сумрачным.
- Ну, я попросил бы вас, - сказал он презрительным тоном, когда
Елпидифор Мартыныч кончил, - не передавать мне разного вздору. Я нисколько
не интересуюсь знать, кто и что про меня говорит.
Елпидифор Мартыныч, конечно, этим замечанием был несколько опешен и дал
себе слово не беспокоить более князя своим участием.
княгиня с любовником, и все они так мирно, с таким уважением разговаривали
друг с другом; все это князю показалось по меньшей мере весьма странным! Но
Елену в это время занимала совершенно другая мысль: ей очень не понравилось
присутствие Петицкой около княгини.
- Петицкая тоже за границу поехала с княгиней? - спросила она.
- Тоже! - отвечал князь.
- Ну, в таком случае поздравляю: она через неделю же поссорит княгиню с
Миклаковым!
- Это уж их дело! - произнес князь.
- Нет, и твое! - возразила ему Елена. - Потому что княгиня тогда опять
вернется к тебе!
- Нет, это благодарю покорно! Я ее больше не приму.
- Нет, ты примешь, если только ты порядочный человек! - повторила ему
настойчиво Елена.
Князь при этом пожал плечами и немного усмехнулся.
- Я, кажется, по-твоему, все на свете должен делать, что только мне
неприятно! - произнес он.
- А не принимай в таком случае на себя роли, которая тебе не
свойственна!.. - заметила ему ядовито Елена.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Вскоре после отъезда княгини Григоровой за границу Елена с сыном своим
переехала в дом к князю и поселилась на половине княгини.
Между московской и петербургской родней князя это произвело страшный
гвалт. Все безусловно винили князя, даже добрейшая Марья Васильевна со
смертного одра своего написала ему строгое письмо, в котором укоряла его,
зачем он разошелся с женой.
Князь не дочитал этого письма и разорвал его. Николя Оглоблин,
самодовольно сознававший в душе, что это он вытурил княгиню за границу, и
очень этим довольный, вздумал было, по своей неудержимой болтливости,
рассказывать, что княгиня сама уехала с обожателем своим за границу; но ему
никто не верил, и некоторые дамы, обидевшись за княгиню, прямо объяснили
Николя, что его после этого в дом принимать нельзя, если он позволяет себе
так клеветать на подобную безукоризненную женщину. Николя, делать нечего,
стал прималчивать и только сильно порывался заехать к князю и рассказать
ему, что о нем трезвонят; но этого, однако, он не посмел сделать; зато
Елпидифор Мартыныч, тоже бывавший по своей практике в разных сферах и
слышавший этот говор, из преданности своей к князю Григорову решился ему
передать и раз, приехав поутру, доложил ему голосом, полным сожаления:
- А тут, по Москве, какая болтовня идет.
- О чем это? - спросил его князь довольно сурово.
- Да вот... все о том, что Елена Николаевна переехала к вам в дом! -
начал Елпидифор Мартыныч с небольшой улыбочкой. - Раз при мне две модные
дамы приехали в один дом и начали квакать: "Как это возможно!.. Как это не
стыдно!.." В Москве будто бы никогда еще этого и не бывало... Господи, боже
мой! - думаю. - Сорок лет я здесь практикую и, может, недели не прошло без
того...
С каждым словом Елпидифора Мартыныча лицо князя делалось все более и
более недовольным и сумрачным.
- Ну, я попросил бы вас, - сказал он презрительным тоном, когда
Елпидифор Мартыныч кончил, - не передавать мне разного вздору. Я нисколько
не интересуюсь знать, кто и что про меня говорит.
Елпидифор Мартыныч, конечно, этим замечанием был несколько опешен и дал
себе слово не беспокоить более князя своим участием.