ков, видимо, считавший
себя совершенно правым.
* * *
Князь в это время шел по направлению к квартире Елены, с которой не
видался с самого того времени, как рассорился с нею. Он думал даже совсем с
ней более не видаться: высказанное ею в последний раз почти презрение к нему
глубоко оскорбило и огорчило его. В первые дни, когда князь хлопотал об
отъезде жены за границу, у него доставало еще терпения не идти к Елене, и
вообще это время он ходил в каком-то тумане; но вот хлопоты кончились, и что
ему затем оставалось делать? Мысль о самоубийстве как бы невольно начала ему
снова приходить в голову. "Умереть, убить себя!" - помышлял князь в одно и
то же время с чувством ужаса и омерзения, и его в этом случае не столько
пугала мысль Гамлета о том, "что будет там, в безвестной стороне"{281}, -
князь особенно об этом не беспокоился, - сколько он просто боялся физической
боли при смерти, и, наконец, ему жаль было не видать более этого неба,
иногда столь прекрасного, не дышать более этим воздухом, иногда таким
ароматным и теплым!.. О каких-нибудь чисто нравственных наслаждениях князь
как-то не вспоминал, может быть, потому, что последнее время только и делал,
что мучился и страдал нравственно.
Очутившись на улице, князь сообразил только одно - идти к Елене, чтобы
и с ней покончить все и навсегда, а потом, пожалуй, и пулю себе в лоб...
Елена между тем давно уж и с нетерпением поджидала его. Побранившись в
последнее свидание с князем, она нисколько не удивлялась и не тревожилась
тем, что он нейдет к ней, так как понимала, что сама сделала бы то же самое
на его месте. В это время Елена услыхала от Миклакова, что князь отправляет
жену за границу, - это ей было приятно узнать, и гнев на князя в ней
окончательно пропал. Но вот, однако, князь не шел целую неделю. Елене
начинало делаться скучно; чтобы наполнить чем-нибудь свое время, она
принялась шить наряды своему малютке и нашила их, по крайней мере, с дюжину;
князь все-таки не является. Терпение Елены истощилось; она приготовилась уже
написать князю бранчивое письмо и спросить его, "что это значит, и по какому
праву он позволяет себе выкидывать подобные штучки", как вдруг увидела из
окна, что князь подходит к ее домику. Первым движением Елены была радость,
но она сдержала ее, села на свое обычное место, взяла даже работу свою в
руки и приняла как бы совершенно спокойный вид. Князь, войдя, слегка пожал
ей руку. Его искаженное и явно дышавшее гневом лицо смутило несколько Елену,
и при этом она хорошенько не знала, на нее ли князь продолжает сердиться или
опять дома он чем-нибудь, благодаря своей глупой ревности, был взбешен.
- А что, Колю могу я видеть? - спросил князь, почти не глядя на Елену.
- Он у себя в детской, - отвечала она.
Князь прошел туда. Ребенок спал в это время. Князь открыл полог у его
кроватки и несколько времени с таким грустным выражением и с такой любовью
смотрел на него, что даже нянька-старуха заметила это.
- Да не прикажете ли, батюшка, я разбужу его и покажу вам? -
проговорила она.
- Нет, не надо! - отвечал князь, вздохнув, и потом, снова возвратясь к
Елене, сел невдалеке от нее.
Та как бы старательнейшим образом продолжала работу свою.
- Я хотел бы вас спросить... - заговорил князь, по-прежнему не глядя на
Елену, - о том презрении, которое вы
себя совершенно правым.
* * *
Князь в это время шел по направлению к квартире Елены, с которой не
видался с самого того времени, как рассорился с нею. Он думал даже совсем с
ней более не видаться: высказанное ею в последний раз почти презрение к нему
глубоко оскорбило и огорчило его. В первые дни, когда князь хлопотал об
отъезде жены за границу, у него доставало еще терпения не идти к Елене, и
вообще это время он ходил в каком-то тумане; но вот хлопоты кончились, и что
ему затем оставалось делать? Мысль о самоубийстве как бы невольно начала ему
снова приходить в голову. "Умереть, убить себя!" - помышлял князь в одно и
то же время с чувством ужаса и омерзения, и его в этом случае не столько
пугала мысль Гамлета о том, "что будет там, в безвестной стороне"{281}, -
князь особенно об этом не беспокоился, - сколько он просто боялся физической
боли при смерти, и, наконец, ему жаль было не видать более этого неба,
иногда столь прекрасного, не дышать более этим воздухом, иногда таким
ароматным и теплым!.. О каких-нибудь чисто нравственных наслаждениях князь
как-то не вспоминал, может быть, потому, что последнее время только и делал,
что мучился и страдал нравственно.
Очутившись на улице, князь сообразил только одно - идти к Елене, чтобы
и с ней покончить все и навсегда, а потом, пожалуй, и пулю себе в лоб...
Елена между тем давно уж и с нетерпением поджидала его. Побранившись в
последнее свидание с князем, она нисколько не удивлялась и не тревожилась
тем, что он нейдет к ней, так как понимала, что сама сделала бы то же самое
на его месте. В это время Елена услыхала от Миклакова, что князь отправляет
жену за границу, - это ей было приятно узнать, и гнев на князя в ней
окончательно пропал. Но вот, однако, князь не шел целую неделю. Елене
начинало делаться скучно; чтобы наполнить чем-нибудь свое время, она
принялась шить наряды своему малютке и нашила их, по крайней мере, с дюжину;
князь все-таки не является. Терпение Елены истощилось; она приготовилась уже
написать князю бранчивое письмо и спросить его, "что это значит, и по какому
праву он позволяет себе выкидывать подобные штучки", как вдруг увидела из
окна, что князь подходит к ее домику. Первым движением Елены была радость,
но она сдержала ее, села на свое обычное место, взяла даже работу свою в
руки и приняла как бы совершенно спокойный вид. Князь, войдя, слегка пожал
ей руку. Его искаженное и явно дышавшее гневом лицо смутило несколько Елену,
и при этом она хорошенько не знала, на нее ли князь продолжает сердиться или
опять дома он чем-нибудь, благодаря своей глупой ревности, был взбешен.
- А что, Колю могу я видеть? - спросил князь, почти не глядя на Елену.
- Он у себя в детской, - отвечала она.
Князь прошел туда. Ребенок спал в это время. Князь открыл полог у его
кроватки и несколько времени с таким грустным выражением и с такой любовью
смотрел на него, что даже нянька-старуха заметила это.
- Да не прикажете ли, батюшка, я разбужу его и покажу вам? -
проговорила она.
- Нет, не надо! - отвечал князь, вздохнув, и потом, снова возвратясь к
Елене, сел невдалеке от нее.
Та как бы старательнейшим образом продолжала работу свою.
- Я хотел бы вас спросить... - заговорил князь, по-прежнему не глядя на
Елену, - о том презрении, которое вы