ашно боялся князя и считал его скорее за тигра, чем за человека... Но как
же сказать о том князю, кто осмелится сказать ему это? "А что если, -
придумал Николя, - написать князю анонимное письмо?" Но в этом случае он
опасался, что князь узнает его руку, и потому Николя решился заставить
переписать это анонимное письмо своего камердинера. Для этого, вернувшись
домой, он сейчас же позвал того ласковым голосом:
- Пойдем, Севастьянушко, ко мне в кабинет.
Камердинер последовал за ним.
- Вот видишь, - начал Николя своим неречистым языком: - видишь, мне
надобно послать письмо.
- Слушаю-с! - протянул Севастьян, глубокомысленно стоя перед ним.
- Перепиши мне, пожалуйста! - заключил Николя.
Камердинер посмотрел на барина с каким-то почти презрением и
удивлением.
- Да что я за писарь такой! Я и писать-то настоящим манером не умею, -
произнес он.
- Да ничего, как-нибудь, пожалуйста!.. - упрашивал его Николя.
Камердинер опять с каким-то презрением усмехнулся.
- Да сами-то вы не умеете, что ли, писать-то? - сказал он.
- Мне нельзя, понимаешь, руку мою знают; догадаются, тогда черт знает
что со мной сделают!.. Перепиши, сделай дружбу, я тебе пятьдесят целковых за
это дам.
Камердинер отрицательно покачал головой.
- Коли с вами что-нибудь сделают, что же со мною будет?
- Да ничего тебе не будет, уверяю тебя! - успокоивал его Николя.
Севастьянушко и сам очень хорошо понимал, что вряд ли барин затеет
что-нибудь серьезно-опасное, и если представлялся нерешительным, то желал
этим набить лишь цену.
- Ну, я тебе сто рублей дам! - бухнул Николя от нетерпения сразу.
Камердинер почесал у себя при этом в затылке.
- К кому же такому письмо-то это? - продолжал он спрашивать, как бы еще
недоумевая.
- К князю Григорову... безыменное!.. Никем не подписанное... О том, что
княгиня его живет с другим.
- Да, вот видите-с, штука-то какая! - произнес камердинер, несколько
уже и смутившись.
- Никакой штуки тут не может быть: руки твоей князь не знает.
- Нет-с, не знает.
- Люди ихние тоже не знают твоей руки?
- Нет-с, не знают; да и самих-то их я никого не знаю.
- Так чего же тебе бояться?..
Камердинер продолжал соображать.
- Только деньги-то вы мне вперед уж пожалуйте: они теперь мне очень
нужны-с! - проговорил он, наконец.
- Деньги отдам вперед, - отвечал Николя, покраснев немного в лице.
Камердинер не без основания принял эту предосторожность: молодой барин
часто обещал ему разные награды, а потом как будто бы случайно и позабывал о
том.
Условившись таким образом с Севастьяном, Николя принялся сочинять
письмо и сидел за этой работой часа два: лоб его при этом неоднократно
увлажнялся потом; листов двенадцать бумаги было исписано и перервано;
наконец, он изложил то, что желал, и изложение это не столько написано было
по-русски, сколько переведено дурно с французского:
"Любезный князь! Незнакомые вам люди желают вас уведомить, что жена
ваша вам неверна и дает рандеву господину Миклакову, с которым каждый вечер
встречается в вашей гостиной; об этом знают в свете, и честь вашей фамилии
обязывает вас отомстить княгине и вашему коварному ривалю".
Все сие послание камердинер в запертом кабинете тоже весьма долго
переписывал, перемарал тоже очень много бумаги, и наконец, письм
же сказать о том князю, кто осмелится сказать ему это? "А что если, -
придумал Николя, - написать князю анонимное письмо?" Но в этом случае он
опасался, что князь узнает его руку, и потому Николя решился заставить
переписать это анонимное письмо своего камердинера. Для этого, вернувшись
домой, он сейчас же позвал того ласковым голосом:
- Пойдем, Севастьянушко, ко мне в кабинет.
Камердинер последовал за ним.
- Вот видишь, - начал Николя своим неречистым языком: - видишь, мне
надобно послать письмо.
- Слушаю-с! - протянул Севастьян, глубокомысленно стоя перед ним.
- Перепиши мне, пожалуйста! - заключил Николя.
Камердинер посмотрел на барина с каким-то почти презрением и
удивлением.
- Да что я за писарь такой! Я и писать-то настоящим манером не умею, -
произнес он.
- Да ничего, как-нибудь, пожалуйста!.. - упрашивал его Николя.
Камердинер опять с каким-то презрением усмехнулся.
- Да сами-то вы не умеете, что ли, писать-то? - сказал он.
- Мне нельзя, понимаешь, руку мою знают; догадаются, тогда черт знает
что со мной сделают!.. Перепиши, сделай дружбу, я тебе пятьдесят целковых за
это дам.
Камердинер отрицательно покачал головой.
- Коли с вами что-нибудь сделают, что же со мною будет?
- Да ничего тебе не будет, уверяю тебя! - успокоивал его Николя.
Севастьянушко и сам очень хорошо понимал, что вряд ли барин затеет
что-нибудь серьезно-опасное, и если представлялся нерешительным, то желал
этим набить лишь цену.
- Ну, я тебе сто рублей дам! - бухнул Николя от нетерпения сразу.
Камердинер почесал у себя при этом в затылке.
- К кому же такому письмо-то это? - продолжал он спрашивать, как бы еще
недоумевая.
- К князю Григорову... безыменное!.. Никем не подписанное... О том, что
княгиня его живет с другим.
- Да, вот видите-с, штука-то какая! - произнес камердинер, несколько
уже и смутившись.
- Никакой штуки тут не может быть: руки твоей князь не знает.
- Нет-с, не знает.
- Люди ихние тоже не знают твоей руки?
- Нет-с, не знают; да и самих-то их я никого не знаю.
- Так чего же тебе бояться?..
Камердинер продолжал соображать.
- Только деньги-то вы мне вперед уж пожалуйте: они теперь мне очень
нужны-с! - проговорил он, наконец.
- Деньги отдам вперед, - отвечал Николя, покраснев немного в лице.
Камердинер не без основания принял эту предосторожность: молодой барин
часто обещал ему разные награды, а потом как будто бы случайно и позабывал о
том.
Условившись таким образом с Севастьяном, Николя принялся сочинять
письмо и сидел за этой работой часа два: лоб его при этом неоднократно
увлажнялся потом; листов двенадцать бумаги было исписано и перервано;
наконец, он изложил то, что желал, и изложение это не столько написано было
по-русски, сколько переведено дурно с французского:
"Любезный князь! Незнакомые вам люди желают вас уведомить, что жена
ваша вам неверна и дает рандеву господину Миклакову, с которым каждый вечер
встречается в вашей гостиной; об этом знают в свете, и честь вашей фамилии
обязывает вас отомстить княгине и вашему коварному ривалю".
Все сие послание камердинер в запертом кабинете тоже весьма долго
переписывал, перемарал тоже очень много бумаги, и наконец, письм