е лучше казенное или общественное место и будет на нем
работать. Во всех этих планах дочери питаться своими трудами{23} мать очень
мало понимала и гораздо больше бы желала, чтобы она вышла замуж за человека
с обеспеченным состоянием, или, если этого не случится, она, пожалуй, не
прочь бы была согласиться и на другое, зная по многим примерам, что в этом
положении живут иногда гораздо лучше, чем замужем... Жизнь, исполненная
разного рода авантюр, немножко чересчур низко низвела нравственный уровень
госпожи Жиглинской!
В настоящий вечер госпожа Жиглинская сидела в своей комнате на кресле,
занятая вязаньем какой-то шерстяной косынки и сохраняя при этом гордейшую
позу. Она закутана была на этот раз во все свои шали и бурнусы, так как во
всей ее квартире, не топленной с утра, был страшный холод. Рядом с комнатой
матери, в довольно большой гостиной, перед лампой, на диване сидела дочь
г-жи Жиглинской, которая была) не кто иная, как знакомая нам Елена. Мать и
дочь были несколько похожи между собой, и только госпожа Жиглинская была
гораздо громаднее и мужественнее дочери. Кроме того, в лице Елены было
больше ума, больше солидности, видно было больше образования и совершенно не
было той наглой и почти бесстыдной дерзости, которая как бы освещала всю
физиономию ее матери. Глубокие очертания, которыми запечатлены были лица
обеих дам, и очень заметные усы на губах старухи Жиглинской, а равно и
заметный пушок тоже на губках дочери, свидетельствовали, что как та, так и
другая наделены были одинаково пылкими темпераментами и имели характеры
твердые, непреклонные, способные изломаться о препятствие, но не изогнуться
перед ним. Елена была на этот раз вся в слезах и посинелая от холоду.
Происходивший у нее разговор с матерью был далеко не приятного свойства.
- Это странно, - говорила Елена голосом, полным горести, - как вы не
могли послать Марфушу попросить у кого-нибудь десятка два полен!
- Я посылала, но не дают... Что же мне делать?.. - отвечала Жиглинская
каким-то металлически-холодным тоном.
- Отчего же не дают? Мы не даром бы у них взяли; я говорила, что
принесу денег - и принесла наконец.
- Не дают!.. - повторила госпожа Жиглинская.
Ей как будто даже весело было давать такие ответы дочери, и она словно
издевалась в этом случае над ней.
- Вы сделаете то, - продолжала Елена, и черные глаза ее сплошь
покрылись слезами, - вы сделаете то, что я в этаком холоду не могу принять
князя, а он сегодня непременно заедет.
- Отчего же не принять?.. Прими! Пускай посидит тут и посмотрит, -
отвечала госпожа Жиглинская явно уже с насмешкой.
Сближение Елены с князем сначала очень ее радовало. Что там между ними
происходило и чем все это могло кончиться, - она особенно об этом не
заботилась; но видя, что князь без памяти влюблен в дочь, она главным
образом совершенно успокоилась насчет дальнейших средств своих к
существованию. На деле же, сверх всякого ожидания, стало оказываться не
совсем так: от князя им не было никакой помощи. В одну из минут весьма
крайней нужды госпожа Жиглинская решилась было намекнуть об этом дочери: "Ты
бы попросила денег у друга твоего, у князя; у него их много", - сказала она
ей больше шутя; но Елена почти озлобленно взглянула на мать. "Как вы глупо
говорите!" - сказала она ей в ответ и ушла после того из ее
работать. Во всех этих планах дочери питаться своими трудами{23} мать очень
мало понимала и гораздо больше бы желала, чтобы она вышла замуж за человека
с обеспеченным состоянием, или, если этого не случится, она, пожалуй, не
прочь бы была согласиться и на другое, зная по многим примерам, что в этом
положении живут иногда гораздо лучше, чем замужем... Жизнь, исполненная
разного рода авантюр, немножко чересчур низко низвела нравственный уровень
госпожи Жиглинской!
В настоящий вечер госпожа Жиглинская сидела в своей комнате на кресле,
занятая вязаньем какой-то шерстяной косынки и сохраняя при этом гордейшую
позу. Она закутана была на этот раз во все свои шали и бурнусы, так как во
всей ее квартире, не топленной с утра, был страшный холод. Рядом с комнатой
матери, в довольно большой гостиной, перед лампой, на диване сидела дочь
г-жи Жиглинской, которая была) не кто иная, как знакомая нам Елена. Мать и
дочь были несколько похожи между собой, и только госпожа Жиглинская была
гораздо громаднее и мужественнее дочери. Кроме того, в лице Елены было
больше ума, больше солидности, видно было больше образования и совершенно не
было той наглой и почти бесстыдной дерзости, которая как бы освещала всю
физиономию ее матери. Глубокие очертания, которыми запечатлены были лица
обеих дам, и очень заметные усы на губах старухи Жиглинской, а равно и
заметный пушок тоже на губках дочери, свидетельствовали, что как та, так и
другая наделены были одинаково пылкими темпераментами и имели характеры
твердые, непреклонные, способные изломаться о препятствие, но не изогнуться
перед ним. Елена была на этот раз вся в слезах и посинелая от холоду.
Происходивший у нее разговор с матерью был далеко не приятного свойства.
- Это странно, - говорила Елена голосом, полным горести, - как вы не
могли послать Марфушу попросить у кого-нибудь десятка два полен!
- Я посылала, но не дают... Что же мне делать?.. - отвечала Жиглинская
каким-то металлически-холодным тоном.
- Отчего же не дают? Мы не даром бы у них взяли; я говорила, что
принесу денег - и принесла наконец.
- Не дают!.. - повторила госпожа Жиглинская.
Ей как будто даже весело было давать такие ответы дочери, и она словно
издевалась в этом случае над ней.
- Вы сделаете то, - продолжала Елена, и черные глаза ее сплошь
покрылись слезами, - вы сделаете то, что я в этаком холоду не могу принять
князя, а он сегодня непременно заедет.
- Отчего же не принять?.. Прими! Пускай посидит тут и посмотрит, -
отвечала госпожа Жиглинская явно уже с насмешкой.
Сближение Елены с князем сначала очень ее радовало. Что там между ними
происходило и чем все это могло кончиться, - она особенно об этом не
заботилась; но видя, что князь без памяти влюблен в дочь, она главным
образом совершенно успокоилась насчет дальнейших средств своих к
существованию. На деле же, сверх всякого ожидания, стало оказываться не
совсем так: от князя им не было никакой помощи. В одну из минут весьма
крайней нужды госпожа Жиглинская решилась было намекнуть об этом дочери: "Ты
бы попросила денег у друга твоего, у князя; у него их много", - сказала она
ей больше шутя; но Елена почти озлобленно взглянула на мать. "Как вы глупо
говорите!" - сказала она ей в ответ и ушла после того из ее