пожи
Жиглинской. Госпожа Жиглинская более чем за год не платила за квартиру, и
заведовавший домом сенатский чиновник докладывал было купцу-домовладельцу,
что не согнать ли ее?
- Прах ее дери, заплатит когда-нибудь! Возьми с нее вексель покрепче, -
слышь? - сказал хозяин.
- Слушаю-с! - протянул сенатский чиновник.
- Другие, пожалуй, и даром не станут стоять в этих сараях! - рассуждал
хозяин. - Не переделывать же их, дьяволов! Холодище, чай, такой, что собакам
не сжить, не то что людям.
- Очень холодно-с! - подтвердил сенатский чиновник и в тот же день взял
вексель с госпожи Жиглинской, которая, подписываясь, обругала прежде всего
довольно грубыми словами дом, потом хозяина, а наконец, и самого чиновника.
Госпожа Жиглинская происходила из довольно богатой фамилии и в
молодости, вероятно, была очень хороша собой; несмотря на свои шестьдесят
лет, она до сих пор сохранила еще довольно ловкие манеры, уменье одеваться к
лицу и вообще являла из себя женщину весьма внушительной и презентабельной
наружности. Жизнь ее прошла полна авантюр: сначала влюбилась она в
поляка-офицера, вышла за него замуж; тот прежде всего промотал ее приданое,
потом вышел в отставку и завел у себя игорный дом. Госпожа Жиглинская
обязана была быть любезною с бывавшими и игравшими у них молодыми людьми.
Потом муж ее поступил в штат московской городской полиции частным приставом
в одну из лучших частей города. Жить они стали на этом месте прекрасно; но и
тут он что-то такое очень сильно проврался или сплутовал, но только исключен
был из службы и вскоре умер, оставив жену с восьмилетней девочкой. Госпожа
Жиглинская, впрочем, вскоре нашла себе покровителя и опять стала жить в
прекрасной квартире, ездить в колясках; маленькую дочь свою она одевала как
ангела; наконец, благодетель оставил ее и женился на другой. Госпожа
Жиглинская хлопотала было сыскать себе нового покровителя и, говорят, имела
их несколько, следовавших один за другим; но увы! - все это были люди
недостаточные, и таким образом, проживая небольшое состояние свое,
скопленное ею от мужа и от первого покровителя своего, она принуждена была
дочь свою отдать в одно из благотворительных учебных заведений и брала ее к
себе только по праздникам. Чем дольше девочка училась там, чем дальше и
дальше шло ее воспитание, тем как-то суше и неприветливее становилась она к
матери и почти с гневом, который едва доставало у нее сил скрывать,
относилась к образу ее жизни и вообще ко всем ее понятиям. По мнению матери,
например, ничего не стоило поголодать дня два, посидеть в холоду, лишь бы
только жить в нарядной, просторной квартире и иметь потом возможность
выехать в театр или на гулянье. Дочь же говорила, что человеку нужна только
небольшая комната, с потребным количеством чистого воздуха (и тут она даже с
точностью определяла это количество), нужен кусок здоровой пищи (и тут она
опять-таки назначала с точностью, сколько именно пищи) и, наконец, умная
книга. По выходе из училища, дочь объявила матери, что она ничем не будет ее
стеснять и уйдет в гувернантки, и действительно ушла; но через месяц же
возвратилась к ней снова, говоря, что частных мест она больше брать не
будет, потому что в этом положении надобно сделаться или рабою, служанкою
какой-нибудь госпожи, или предметом страсти какого-нибудь господина, а что
она приищет себ
Жиглинской. Госпожа Жиглинская более чем за год не платила за квартиру, и
заведовавший домом сенатский чиновник докладывал было купцу-домовладельцу,
что не согнать ли ее?
- Прах ее дери, заплатит когда-нибудь! Возьми с нее вексель покрепче, -
слышь? - сказал хозяин.
- Слушаю-с! - протянул сенатский чиновник.
- Другие, пожалуй, и даром не станут стоять в этих сараях! - рассуждал
хозяин. - Не переделывать же их, дьяволов! Холодище, чай, такой, что собакам
не сжить, не то что людям.
- Очень холодно-с! - подтвердил сенатский чиновник и в тот же день взял
вексель с госпожи Жиглинской, которая, подписываясь, обругала прежде всего
довольно грубыми словами дом, потом хозяина, а наконец, и самого чиновника.
Госпожа Жиглинская происходила из довольно богатой фамилии и в
молодости, вероятно, была очень хороша собой; несмотря на свои шестьдесят
лет, она до сих пор сохранила еще довольно ловкие манеры, уменье одеваться к
лицу и вообще являла из себя женщину весьма внушительной и презентабельной
наружности. Жизнь ее прошла полна авантюр: сначала влюбилась она в
поляка-офицера, вышла за него замуж; тот прежде всего промотал ее приданое,
потом вышел в отставку и завел у себя игорный дом. Госпожа Жиглинская
обязана была быть любезною с бывавшими и игравшими у них молодыми людьми.
Потом муж ее поступил в штат московской городской полиции частным приставом
в одну из лучших частей города. Жить они стали на этом месте прекрасно; но и
тут он что-то такое очень сильно проврался или сплутовал, но только исключен
был из службы и вскоре умер, оставив жену с восьмилетней девочкой. Госпожа
Жиглинская, впрочем, вскоре нашла себе покровителя и опять стала жить в
прекрасной квартире, ездить в колясках; маленькую дочь свою она одевала как
ангела; наконец, благодетель оставил ее и женился на другой. Госпожа
Жиглинская хлопотала было сыскать себе нового покровителя и, говорят, имела
их несколько, следовавших один за другим; но увы! - все это были люди
недостаточные, и таким образом, проживая небольшое состояние свое,
скопленное ею от мужа и от первого покровителя своего, она принуждена была
дочь свою отдать в одно из благотворительных учебных заведений и брала ее к
себе только по праздникам. Чем дольше девочка училась там, чем дальше и
дальше шло ее воспитание, тем как-то суше и неприветливее становилась она к
матери и почти с гневом, который едва доставало у нее сил скрывать,
относилась к образу ее жизни и вообще ко всем ее понятиям. По мнению матери,
например, ничего не стоило поголодать дня два, посидеть в холоду, лишь бы
только жить в нарядной, просторной квартире и иметь потом возможность
выехать в театр или на гулянье. Дочь же говорила, что человеку нужна только
небольшая комната, с потребным количеством чистого воздуха (и тут она даже с
точностью определяла это количество), нужен кусок здоровой пищи (и тут она
опять-таки назначала с точностью, сколько именно пищи) и, наконец, умная
книга. По выходе из училища, дочь объявила матери, что она ничем не будет ее
стеснять и уйдет в гувернантки, и действительно ушла; но через месяц же
возвратилась к ней снова, говоря, что частных мест она больше брать не
будет, потому что в этом положении надобно сделаться или рабою, служанкою
какой-нибудь госпожи, или предметом страсти какого-нибудь господина, а что
она приищет себ