ал Миклакову, у которого, по прочтении
этого счета, все лицо вытянулось: платья и белья вышло на шестьсот рублей,
значит, ровно на половину его годичного жалованья.
- Немножко дорого!.. - проговорил он негромким голосом.
- Дорого-с, очень дорого!.. - согласился и Адольф Иваныч, но уступить,
кажется, не намерен был ни копейки.
Миклаков, делать нечего, решился покориться необходимости, хотя очень
хорошо понимал, что потом ему не на что будет купить никакой книжки, ни
подписаться в библиотеке, и даже он лишится возможности выпивать каждодневно
сквернейшего, но в то же время любимейшего им, по привычке, вина
лисабонского, или, как он выражался, побеседовать вечерком с доброй Лизой.
- Прикажете доставить вам удостоверение от казначея?.. - проговорил он
Адольфу Иванычу.
- Ни, ни, ни!.. Не нужно-с! Я господину Миклакову верю гораздо более,
чем всем на свете казначеям.
- Ну, благодарю!.. - сказал Миклаков, протягивая Адольфу Иванычу руку,
которую тот с чувством и дружески пожал, и когда, наконец, Миклаков совсем
пошел из магазина, он нагнал его на лестнице и почти на ухо шепнул ему:
- У меня брат вот приехал из-за границы!.. Я сейчас с ним и
завтракал!.. Друг задушевный Герцена был!.. Все замыслы его знал.
- Вот как!.. - произнес Миклаков, чтобы что-нибудь сказать в ответ.
- Да!.. Да!.. - повторил Адольф Иваныч с важностью. - И он тоже
совершенно со мной согласен, что в России нужней всего просвещение. Русский
работник, например, мужик русский - он не глуп, нет!.. Он не просвещен!.. Он
только думает, что если праздник, так он непременно должен быть пьян, а будь
он просвещен, он знал бы, что праздник не для того, а чтобы человек
отдохнул, - согласны вы с этим?
- Конечно!.. - согласился Миклаков. - Итак, до свиданья, monsieur
Майер! - прибавил он затем поспешно.
- До свиданья, до свиданья! - сказал ему тот самым радушнейшим образом.
Как ни велико оказал одолжение почтенный господин Майер Миклакову, но
тот, выйдя от него, сейчас же разразился почти ругательством.
- Скверно-с, скверно не иметь денег, - говорил он, пробираясь домой. -
Всякий лавочник, всякий торгаш будет вам нести чушь, и вы ему должны
улыбаться, потому что он меценат ваш!
Но как бы ни было, однако, магазин Адольфа Иваныча с этого дня сделался
предметом самого тщательного внимания для Миклакова: он чуть не каждый день
заходил узнавать, что не нужно ли что-нибудь примерить на нем, и когда,
наконец, ему изготовлены были сюртучная пара и несколько сорочек, то он
немедля все это забрал и как бы с сокровищем каким проворно пошел домой.
Здесь он прежде всего написал княгине записку: "По разного рода делам моим,
я не мог до сего времени быть у вас; но если вы позволите мне сегодняшний
день явиться к вам в качестве вашего партнера, то я исполнил бы это с
величайшим удовольствием".
Снести это послание Миклаков нарочно нанял мальчика из соседней
мелочной лавочки, который невдолге принес и ответ ему.
"Я рада буду вас видеть и сегодня целый день дома", - писала ему
княгиня.
Такое позволение, как видно, очень обрадовало Миклакова; он несколько
раз и с улыбкою на губах перечитал письмецо княгини и часов с семи принялся
одеваться: надев прежде всего белую крахмальную рубашку, он почувствовал
какую-то свежесть во всем теле; новый черный сюр
этого счета, все лицо вытянулось: платья и белья вышло на шестьсот рублей,
значит, ровно на половину его годичного жалованья.
- Немножко дорого!.. - проговорил он негромким голосом.
- Дорого-с, очень дорого!.. - согласился и Адольф Иваныч, но уступить,
кажется, не намерен был ни копейки.
Миклаков, делать нечего, решился покориться необходимости, хотя очень
хорошо понимал, что потом ему не на что будет купить никакой книжки, ни
подписаться в библиотеке, и даже он лишится возможности выпивать каждодневно
сквернейшего, но в то же время любимейшего им, по привычке, вина
лисабонского, или, как он выражался, побеседовать вечерком с доброй Лизой.
- Прикажете доставить вам удостоверение от казначея?.. - проговорил он
Адольфу Иванычу.
- Ни, ни, ни!.. Не нужно-с! Я господину Миклакову верю гораздо более,
чем всем на свете казначеям.
- Ну, благодарю!.. - сказал Миклаков, протягивая Адольфу Иванычу руку,
которую тот с чувством и дружески пожал, и когда, наконец, Миклаков совсем
пошел из магазина, он нагнал его на лестнице и почти на ухо шепнул ему:
- У меня брат вот приехал из-за границы!.. Я сейчас с ним и
завтракал!.. Друг задушевный Герцена был!.. Все замыслы его знал.
- Вот как!.. - произнес Миклаков, чтобы что-нибудь сказать в ответ.
- Да!.. Да!.. - повторил Адольф Иваныч с важностью. - И он тоже
совершенно со мной согласен, что в России нужней всего просвещение. Русский
работник, например, мужик русский - он не глуп, нет!.. Он не просвещен!.. Он
только думает, что если праздник, так он непременно должен быть пьян, а будь
он просвещен, он знал бы, что праздник не для того, а чтобы человек
отдохнул, - согласны вы с этим?
- Конечно!.. - согласился Миклаков. - Итак, до свиданья, monsieur
Майер! - прибавил он затем поспешно.
- До свиданья, до свиданья! - сказал ему тот самым радушнейшим образом.
Как ни велико оказал одолжение почтенный господин Майер Миклакову, но
тот, выйдя от него, сейчас же разразился почти ругательством.
- Скверно-с, скверно не иметь денег, - говорил он, пробираясь домой. -
Всякий лавочник, всякий торгаш будет вам нести чушь, и вы ему должны
улыбаться, потому что он меценат ваш!
Но как бы ни было, однако, магазин Адольфа Иваныча с этого дня сделался
предметом самого тщательного внимания для Миклакова: он чуть не каждый день
заходил узнавать, что не нужно ли что-нибудь примерить на нем, и когда,
наконец, ему изготовлены были сюртучная пара и несколько сорочек, то он
немедля все это забрал и как бы с сокровищем каким проворно пошел домой.
Здесь он прежде всего написал княгине записку: "По разного рода делам моим,
я не мог до сего времени быть у вас; но если вы позволите мне сегодняшний
день явиться к вам в качестве вашего партнера, то я исполнил бы это с
величайшим удовольствием".
Снести это послание Миклаков нарочно нанял мальчика из соседней
мелочной лавочки, который невдолге принес и ответ ему.
"Я рада буду вас видеть и сегодня целый день дома", - писала ему
княгиня.
Такое позволение, как видно, очень обрадовало Миклакова; он несколько
раз и с улыбкою на губах перечитал письмецо княгини и часов с семи принялся
одеваться: надев прежде всего белую крахмальную рубашку, он почувствовал
какую-то свежесть во всем теле; новый черный сюр