им чувствам
и по своим средствам, наконец, - у меня ведь, Елена, больше семидесяти тысяч
годового дохода, - неужели я не могу обеспечить вас и вашу матушку?
- Я не хочу моей матери обеспечивать, - понимаете вы?.. Я еще давеча
сказала, что ей довольно мною торговать! Если вы хотите ей помогать, так
лично для нее, но никак не для меня!.. Чтоб и имени моего тут не было!
- Прекрасно: я ей буду помогать лично для нее; но как же вы-то, чем
будете жить? Позволите вы мне вам предложить что-нибудь для вашего
существования?
- Теперь, конечно, давайте! Не с голоду же умирать! - отвечала Елена,
пожимая плечами. - Не думала я так повести жизнь, - продолжала она почти
отчаянным голосом, - и вы, по крайней мере, - отнеслась она к князю, -
поменьше мне давайте!.. Наймите мне самую скромную квартиру - хоть этим
отличиться немного от содержанки!
- Вы помешаны, Елена, ей-богу, помешаны! - сказал князь.
- Ну да, разумеется, помешанная: думала всю жизнь сама собой
просуществовать, а судьба-то и пристукнула: "Врешь!.. Помни, что ты женщина!
А негодяи-мужчины давным-давно и всюду отняли у вас эту возможность!.."
Князь ничего ей не возражал: его по преимуществу беспокоило то, что
Елена, в ее положении, волнуется и тревожится.
- Если я умру теперь, что весьма возможно, - продолжала она, - то
знайте, что я унесла с собой одно неудовлетворенное чувство, про которое еще
Кочубей{192} у Пушкина сказал: "Есть третий клад - святая месть, ее
готовлюсь к богу снесть!" Меня вот в этом письме, - говорила Елена, указывая
на письмо к Анне Юрьевне, - укоряют в вредном направлении; но, каково бы ни
было мое направление, худо ли, хорошо ли оно, я говорила о нем всегда только
с людьми, которые и без меня так же думали, как я думаю; значит, я не
пропагандировала моих убеждений! Напротив того, в этой дурацкой школе глупых
девчонок заставляла всегда твердейшим образом учить катехизис и разные
священные истории, внушала им страх и уважение ко всевозможным
начальническим физиономиям; но меня все-таки выгнали, вышвырнули из службы,
а потому теперь уж извините: никакого другого чувства у меня не будет к моей
родине, кроме ненависти. Впрочем, я и по рождению больше полячка, чем
русская, и за все, что теперь будет клониться к погибели и злу вашей дорогой
России, я буду хвататься, как за драгоценность, как за аромат какой-нибудь.
Князь продолжал оставаться нахмуренным.
- Странная логика! - продолжал он. - Вам один какой-то господин сделал
зло, а вы начинаете питать ненависть ко всей стране.
- Не один этот господин, а вся страна такая, от малого и до большого,
от мужика и до министра!.. И вы сами точно такой же!.. И это чувство я
передам с молоком ребенку моему; пусть оно и его одушевляет и дает ему
энергию действовать в продолжение всей его жизни.
- Но, прежде чем передавать ему такие убеждения, - возразил князь,
видя, что Елена все больше и больше выходит из себя, - вам надобно
позаботиться, чтобы здоровым родить его, а потому успокойтесь и не думайте о
той неприятности, которую я имел глупость передать вам.
- Ах, да, действительно, - воскликнула Елена грустно-насмешливым
голосом, - женщина прежде всего должна думать, что она самка и что первая ее
обязанность - родить здоровых детей, здоровой грудью кормить их, потом снова
беременеть и снова
и по своим средствам, наконец, - у меня ведь, Елена, больше семидесяти тысяч
годового дохода, - неужели я не могу обеспечить вас и вашу матушку?
- Я не хочу моей матери обеспечивать, - понимаете вы?.. Я еще давеча
сказала, что ей довольно мною торговать! Если вы хотите ей помогать, так
лично для нее, но никак не для меня!.. Чтоб и имени моего тут не было!
- Прекрасно: я ей буду помогать лично для нее; но как же вы-то, чем
будете жить? Позволите вы мне вам предложить что-нибудь для вашего
существования?
- Теперь, конечно, давайте! Не с голоду же умирать! - отвечала Елена,
пожимая плечами. - Не думала я так повести жизнь, - продолжала она почти
отчаянным голосом, - и вы, по крайней мере, - отнеслась она к князю, -
поменьше мне давайте!.. Наймите мне самую скромную квартиру - хоть этим
отличиться немного от содержанки!
- Вы помешаны, Елена, ей-богу, помешаны! - сказал князь.
- Ну да, разумеется, помешанная: думала всю жизнь сама собой
просуществовать, а судьба-то и пристукнула: "Врешь!.. Помни, что ты женщина!
А негодяи-мужчины давным-давно и всюду отняли у вас эту возможность!.."
Князь ничего ей не возражал: его по преимуществу беспокоило то, что
Елена, в ее положении, волнуется и тревожится.
- Если я умру теперь, что весьма возможно, - продолжала она, - то
знайте, что я унесла с собой одно неудовлетворенное чувство, про которое еще
Кочубей{192} у Пушкина сказал: "Есть третий клад - святая месть, ее
готовлюсь к богу снесть!" Меня вот в этом письме, - говорила Елена, указывая
на письмо к Анне Юрьевне, - укоряют в вредном направлении; но, каково бы ни
было мое направление, худо ли, хорошо ли оно, я говорила о нем всегда только
с людьми, которые и без меня так же думали, как я думаю; значит, я не
пропагандировала моих убеждений! Напротив того, в этой дурацкой школе глупых
девчонок заставляла всегда твердейшим образом учить катехизис и разные
священные истории, внушала им страх и уважение ко всевозможным
начальническим физиономиям; но меня все-таки выгнали, вышвырнули из службы,
а потому теперь уж извините: никакого другого чувства у меня не будет к моей
родине, кроме ненависти. Впрочем, я и по рождению больше полячка, чем
русская, и за все, что теперь будет клониться к погибели и злу вашей дорогой
России, я буду хвататься, как за драгоценность, как за аромат какой-нибудь.
Князь продолжал оставаться нахмуренным.
- Странная логика! - продолжал он. - Вам один какой-то господин сделал
зло, а вы начинаете питать ненависть ко всей стране.
- Не один этот господин, а вся страна такая, от малого и до большого,
от мужика и до министра!.. И вы сами точно такой же!.. И это чувство я
передам с молоком ребенку моему; пусть оно и его одушевляет и дает ему
энергию действовать в продолжение всей его жизни.
- Но, прежде чем передавать ему такие убеждения, - возразил князь,
видя, что Елена все больше и больше выходит из себя, - вам надобно
позаботиться, чтобы здоровым родить его, а потому успокойтесь и не думайте о
той неприятности, которую я имел глупость передать вам.
- Ах, да, действительно, - воскликнула Елена грустно-насмешливым
голосом, - женщина прежде всего должна думать, что она самка и что первая ее
обязанность - родить здоровых детей, здоровой грудью кормить их, потом снова
беременеть и снова