кормить: обязанность приятная, нечего сказать!
- Зато самая естественная, непридуманная, - сказал князь.
- Конечно, конечно!.. - соглашалась Елена тем же насмешливым тоном. -
Неприятно в этом случае для женщин только то, что так как эти занятия самки
им не дают времени заняться ничем другим, так мужчины и говорят им: "Ты,
матушка, шагу без нас не смеешь сделать, а не то сейчас умрешь с голоду со
всеми детенышами твоими!"
- Но что же делать с тем, что женщины, а не мужчины родят, - это уж
закон природы, его же не прейдеши! - сказал князь, смеясь.
- Нет, прейдем, прейдем, - извините! - повторяла настойчиво Елена.
- Но как и чем? - спросил князь.
- А тем, что родим ребенка, да и отдадим его в общину!
- И вы в состоянии были бы теперь вашего ребенка отдать в общину?
- Отчего же не отдать?.. Не знаю, что я потом к нему буду чувствовать,
но, судя по теперешним моим чувствам, кажется, отдала бы... - отвечала
Елена, но как-то уже не таким решительным тоном.
- Нет, не отдали бы! - возразил ей князь и вскоре потом ушел от нее.
Всю дорогу он прошел пешком и был точно ошеломленный. Последний
разговор его с Еленой не то что был для него какой-нибудь неожиданностью, -
он и прежде еще того хорошо знал, что Елена таким образом думает, наконец,
сам почти так же думал, - но все-таки мнения ее как-то выворачивали у него
всю душу, и при этом ему невольно представлялась княгиня, как совершенная
противуположность Елене: та обыкновенно каждую неделю писала родителям
длиннейшие и почтительные письма и каждое почти воскресенье одевалась в одно
из лучших платьев своих и ехала в церковь слушать проповедь; все это,
пожалуй, было ему немножко смешно видеть, но вместе с тем и отрадно.
V
Миклаков, несмотря на то, что условился с княгиней играть в карты, не
бывал, однако, у Григоровых в продолжение всего того времени, пока они жили
на даче. Причина, его останавливавшая в этом случае, была очень проста: он
находил, что у него нет приличного платья на то, чтобы явиться к княгине, и
все это время занят был изготовлением себе нового туалета; недели три, по
крайней мере, у него ушло на то, что он обдумывал, как и где бы ему добыть
на сей предмет денег, так как жалованья он всего только получал сто рублей в
месяц, которые проживал до последней копейки; оставалось поэтому одно
средство: заказать себе у какого-нибудь известного портного платье в долг;
но Миклаков никогда и ни у кого ничего не занимал. По нескольку раз в день
он подходил к некоторым богатым магазинам портных, всходил даже до половины
лестницы к ним и снова ворочался. Наконец, раз, выпив предварительно в
Московском трактире рюмки три водки, он решился и вошел в магазин некоего
господина Майера. Подмастерье с жидовскою физиономиею встретил его.
- Могу я видеть господина хозяина? - спросил Миклаков, краснея немного
в лице.
- Господина хозяина?.. - переспросил его с некоторым недоуменьем
подмастерье.
- Да... Я желал бы с ним переговорить об одной вещи, - сказал, как-то
неловко и сильно конфузясь, Миклаков.
- Ваша фамилия? - спросил подмастерье опять тем же тоном недоумения.
- Он меня не знает: это все равно, скажу ли я мою фамилию или нет, -
говорил Миклаков, окончательно сконфузясь.
Подмастерье некоторое время недоумевал; он вряд ли не
- Зато самая естественная, непридуманная, - сказал князь.
- Конечно, конечно!.. - соглашалась Елена тем же насмешливым тоном. -
Неприятно в этом случае для женщин только то, что так как эти занятия самки
им не дают времени заняться ничем другим, так мужчины и говорят им: "Ты,
матушка, шагу без нас не смеешь сделать, а не то сейчас умрешь с голоду со
всеми детенышами твоими!"
- Но что же делать с тем, что женщины, а не мужчины родят, - это уж
закон природы, его же не прейдеши! - сказал князь, смеясь.
- Нет, прейдем, прейдем, - извините! - повторяла настойчиво Елена.
- Но как и чем? - спросил князь.
- А тем, что родим ребенка, да и отдадим его в общину!
- И вы в состоянии были бы теперь вашего ребенка отдать в общину?
- Отчего же не отдать?.. Не знаю, что я потом к нему буду чувствовать,
но, судя по теперешним моим чувствам, кажется, отдала бы... - отвечала
Елена, но как-то уже не таким решительным тоном.
- Нет, не отдали бы! - возразил ей князь и вскоре потом ушел от нее.
Всю дорогу он прошел пешком и был точно ошеломленный. Последний
разговор его с Еленой не то что был для него какой-нибудь неожиданностью, -
он и прежде еще того хорошо знал, что Елена таким образом думает, наконец,
сам почти так же думал, - но все-таки мнения ее как-то выворачивали у него
всю душу, и при этом ему невольно представлялась княгиня, как совершенная
противуположность Елене: та обыкновенно каждую неделю писала родителям
длиннейшие и почтительные письма и каждое почти воскресенье одевалась в одно
из лучших платьев своих и ехала в церковь слушать проповедь; все это,
пожалуй, было ему немножко смешно видеть, но вместе с тем и отрадно.
V
Миклаков, несмотря на то, что условился с княгиней играть в карты, не
бывал, однако, у Григоровых в продолжение всего того времени, пока они жили
на даче. Причина, его останавливавшая в этом случае, была очень проста: он
находил, что у него нет приличного платья на то, чтобы явиться к княгине, и
все это время занят был изготовлением себе нового туалета; недели три, по
крайней мере, у него ушло на то, что он обдумывал, как и где бы ему добыть
на сей предмет денег, так как жалованья он всего только получал сто рублей в
месяц, которые проживал до последней копейки; оставалось поэтому одно
средство: заказать себе у какого-нибудь известного портного платье в долг;
но Миклаков никогда и ни у кого ничего не занимал. По нескольку раз в день
он подходил к некоторым богатым магазинам портных, всходил даже до половины
лестницы к ним и снова ворочался. Наконец, раз, выпив предварительно в
Московском трактире рюмки три водки, он решился и вошел в магазин некоего
господина Майера. Подмастерье с жидовскою физиономиею встретил его.
- Могу я видеть господина хозяина? - спросил Миклаков, краснея немного
в лице.
- Господина хозяина?.. - переспросил его с некоторым недоуменьем
подмастерье.
- Да... Я желал бы с ним переговорить об одной вещи, - сказал, как-то
неловко и сильно конфузясь, Миклаков.
- Ваша фамилия? - спросил подмастерье опять тем же тоном недоумения.
- Он меня не знает: это все равно, скажу ли я мою фамилию или нет, -
говорил Миклаков, окончательно сконфузясь.
Подмастерье некоторое время недоумевал; он вряд ли не