х, уж вы с вашими лекарями-то: ну, что опомнясь: постоял, да и
уехал, а еще красненькую дали.
- Холодной водой хотел попробовать обливать, - проговорил Савелий как
бы сам с собою.
- Вон еще, холодной водой обливать, словно пьяного мужика, - подхватила
баба. - Послушались бы меня, отслужили бы учетный молебен: ей вчерась, после
причастья, словно полегче стало. Отец Василий больно вон горазд служить. Я
спосылаю парнишку.
- Спосылай! - отвечал Савелий.
Баба ушла, воротилась и опять прошла в спальню. Савелий все сидел, не
переменяя своего положения; наконец, Аксинья снова вышла.
- Батюшка, Савелий Никандрыч, - начала она, - голубушка-то наша что-то
больно уж тяжко дышит и ручки вытянула, уж не кончается ли она?
Савелий вскочил и торопливо вошел в спаленку. Аксинья последовала за
ним.
Больная лежала вверх лицом, глаза ее были закрыты, безжизненное
выражение лица безумной заменилось каким-то спокойствием. Она действительно
тяжело дышала. Савелий приблизился и взял ее за руку, больная взмахнула
глазами: Савелий едва не вскрикнул от радости, в глазах ее не было прежнего
безумия.
- Анна Павловна! Узнали ли меня? - спросил он.
Но она только ласково улыбнулась и, ничего не ответив, снова закрыла
глаза. Бог судил ей в последний раз прийти в себя и посмотреть на истинно
любящего ее человека. Дыхание ее стало учащаться, лицо более и более
бледнело.
Приехал священник и вместо учетного молебна начал читать отходную.
Через несколько минут она скончалась. Аксинья завыла во весь голос,
священник, несмотря на привычку, прослезился. Окончив отходную, он отер
глаза бумажным платком и в каком-то раздумье сел на стул. Савелий стоял,
прислонясь к косяку, и глядел на покойницу.
- Умерла она, батюшка? - спросил он священника.
- Померла, сударь, прияла успокоение, - отвечал священник. - Сном
праведника почила, на редкость у младенцев такая тихая кончина.
- Холоднешенька, моя родная, - говорила Аксинья, щупая руки умершей и
заливаясь слезами.
Савелий вышел в другую комнату и сел на прежнее место. Аксинья ушла
позвать на помощь соседок, обряжать покойницу. Священник зажег несколько
восковых свечей и начал кадить ладаном.
Вошел воротившийся Кузьма.
- Лекарю-то некогда, к нему какой-то генерал приехал, так, слышь, все и
сидит у него, - сказал он после минутного молчания, видя, что барин ничего
его не спрашивает.
- А продал ли, что я велел? - спросил, наконец, Савелий.
- Продал, Савелий Никандрыч, да только дешево дали, за обеих-то
семьдесят пять рублей. - С этими словами он положил деньги на стол.
- Довольно на похороны? - спросил Савелий священника.
- Да ведь как повернете? Надо полагать, что довольно.
Савелий вздохнул.
В Могилках тоже были слезы. В той же самой гостиной, в которой мы в
первый раз встретили несокрушимого, казалось, физически и нравственно
Михайла Егорыча, молодцевато и сурово ходившего по комнате, он уже полулежал
в креслах на колесах; правая рука его висела, как плеть, правая сторона щеки
и губ отвисла. Матрена, еще более пополневшая, поила барина чаем с блюдечка,
поднося его, видно, не совсем простывшим, так что больной, хлебнув, только
морщился и тряс головою.
- Что поп?.. Помолится, - проговорил намеками Михайло Егорыч.
- Послали, батюшка... не замешкают, приедут,
уехал, а еще красненькую дали.
- Холодной водой хотел попробовать обливать, - проговорил Савелий как
бы сам с собою.
- Вон еще, холодной водой обливать, словно пьяного мужика, - подхватила
баба. - Послушались бы меня, отслужили бы учетный молебен: ей вчерась, после
причастья, словно полегче стало. Отец Василий больно вон горазд служить. Я
спосылаю парнишку.
- Спосылай! - отвечал Савелий.
Баба ушла, воротилась и опять прошла в спальню. Савелий все сидел, не
переменяя своего положения; наконец, Аксинья снова вышла.
- Батюшка, Савелий Никандрыч, - начала она, - голубушка-то наша что-то
больно уж тяжко дышит и ручки вытянула, уж не кончается ли она?
Савелий вскочил и торопливо вошел в спаленку. Аксинья последовала за
ним.
Больная лежала вверх лицом, глаза ее были закрыты, безжизненное
выражение лица безумной заменилось каким-то спокойствием. Она действительно
тяжело дышала. Савелий приблизился и взял ее за руку, больная взмахнула
глазами: Савелий едва не вскрикнул от радости, в глазах ее не было прежнего
безумия.
- Анна Павловна! Узнали ли меня? - спросил он.
Но она только ласково улыбнулась и, ничего не ответив, снова закрыла
глаза. Бог судил ей в последний раз прийти в себя и посмотреть на истинно
любящего ее человека. Дыхание ее стало учащаться, лицо более и более
бледнело.
Приехал священник и вместо учетного молебна начал читать отходную.
Через несколько минут она скончалась. Аксинья завыла во весь голос,
священник, несмотря на привычку, прослезился. Окончив отходную, он отер
глаза бумажным платком и в каком-то раздумье сел на стул. Савелий стоял,
прислонясь к косяку, и глядел на покойницу.
- Умерла она, батюшка? - спросил он священника.
- Померла, сударь, прияла успокоение, - отвечал священник. - Сном
праведника почила, на редкость у младенцев такая тихая кончина.
- Холоднешенька, моя родная, - говорила Аксинья, щупая руки умершей и
заливаясь слезами.
Савелий вышел в другую комнату и сел на прежнее место. Аксинья ушла
позвать на помощь соседок, обряжать покойницу. Священник зажег несколько
восковых свечей и начал кадить ладаном.
Вошел воротившийся Кузьма.
- Лекарю-то некогда, к нему какой-то генерал приехал, так, слышь, все и
сидит у него, - сказал он после минутного молчания, видя, что барин ничего
его не спрашивает.
- А продал ли, что я велел? - спросил, наконец, Савелий.
- Продал, Савелий Никандрыч, да только дешево дали, за обеих-то
семьдесят пять рублей. - С этими словами он положил деньги на стол.
- Довольно на похороны? - спросил Савелий священника.
- Да ведь как повернете? Надо полагать, что довольно.
Савелий вздохнул.
В Могилках тоже были слезы. В той же самой гостиной, в которой мы в
первый раз встретили несокрушимого, казалось, физически и нравственно
Михайла Егорыча, молодцевато и сурово ходившего по комнате, он уже полулежал
в креслах на колесах; правая рука его висела, как плеть, правая сторона щеки
и губ отвисла. Матрена, еще более пополневшая, поила барина чаем с блюдечка,
поднося его, видно, не совсем простывшим, так что больной, хлебнув, только
морщился и тряс головою.
- Что поп?.. Помолится, - проговорил намеками Михайло Егорыч.
- Послали, батюшка... не замешкают, приедут,