вложил в конверт и запечатал.
- Лошади готовы-с, - сказал вошедший камердинер.
Сапега проворно переоделся в дорожное платье.
- Отдай это письмо Савелию Никандрычу, - сказал он, подавая ему пакет,
- и вели управителю дать ему мой экипаж, он с больной скоро уедет. Вы
соберитесь послезавтра.
Эти слова граф говорил, уже проходя залу и последуемый камердинером,
который нес за ним шкатулку и портфель. Лестницу Сапега пробежал бегом.
- Постойте, ваше сиятельство, - раздался голос сверху. - Скажите, жив
или нет Валерьян Александрыч?
- Жив, - отвечал граф. - Пошел! - крикнул он, и экипаж помчался.
На крыльце остался бледный Савелий, в руках у него было письмо
Эльчанинова, найденное им на постели больной.
- Его сиятельство приказали вам отдать письмо! - сказал камердинер,
подавая ему письмо графа.
- Куда уехал граф?
- В Петербург.
- Анна Павловна очень тоскует, - послышался голос горничной.
Савелий бросился в комнаты.
XI
Савелий снова поселился в своем домике. Вместе с ним жила больная и
помешанная Анна Павловна. Граф, растерявшийся, как мы видели, вконец,
написал к Савелью письмо, в котором упоминал о деньгах, но самые деньги
забыл вложить. Савелий, пораженный припадком безумия Анны Павловны, потом
известием о смерти Эльчанинова, нечаянным отъездом самого графа и, наконец,
новым известием, что Эльчанинов жив, только на другой день прочитал это
письмо и остался в окончательном недоумении. Он начал было спрашивать людей,
не оставил ли кому-нибудь граф, но те отвечали, что его сиятельство
приказали только приготовить экипаж для отъезда Анны Павловны, куда ей будет
угодно. Поступок графа крайне удивил его. "Он, верно, был ночью у Анны
Павловны и показал письмо о смерти Эльчанинова, а теперь, когда она
помешалась, он бежал, будучи не в состоянии выгнать ее при себе из дома; но
как же в деньгах-то, при его состоянии сподличать, это уж невероятно!.."
Подумав, Савелий в тот же день потребовал экипаж и перевез больную к себе в
Ярцово.
Флигелек его разделялся на две половины, в одной из них жил его мужик с
семейством и пускались по зимам коровы и овцы, а другую занимал он сам.
Последняя была, в свою очередь, разгорожена на две комнатки - на прихожую и
спаленку, в которой он поместил больную.
Прошла неделя, Анне Павловне было все хуже. Савелий сидел, облокотясь
на деревянный некрашеный стол и понурив голову. Боже! Как изменился он с тех
пор, как мы в первый раз с ним встретились: здоровый и свежий цвет лица его
был бледен, густые волосы, которые он прежде держал всегда в порядке, теперь
безобразными клочками лежали на голове; одет он был во что попало; занятый,
как видно, тяжелыми размышлениями, он, впрочем, не переставал
прислушиваться, что делалось в соседней комнате. Наконец, двери оттуда тихо
отворились: вышла баба в нагольном тулупе и ситцевом повойнике.
- Что, Аксинья? - спросил Савелий.
- Мечется, сердечная, больно, - отвечала та.
- Что-то Кузьма, скоро ли приедет? - проговорил Савелий.
- Ну, где еще скоро, поди, чай, дешево дают. Только мне жаль больно,
Савелий Никандрыч, кобылу-то: корова пускай, нешто, плоха была к молоку,
кобылы-то больно жаль, славная была и жереба еще к тому.
- Ну, что тут вздор жалеть, лекарь бы только приехал.
- О
- Лошади готовы-с, - сказал вошедший камердинер.
Сапега проворно переоделся в дорожное платье.
- Отдай это письмо Савелию Никандрычу, - сказал он, подавая ему пакет,
- и вели управителю дать ему мой экипаж, он с больной скоро уедет. Вы
соберитесь послезавтра.
Эти слова граф говорил, уже проходя залу и последуемый камердинером,
который нес за ним шкатулку и портфель. Лестницу Сапега пробежал бегом.
- Постойте, ваше сиятельство, - раздался голос сверху. - Скажите, жив
или нет Валерьян Александрыч?
- Жив, - отвечал граф. - Пошел! - крикнул он, и экипаж помчался.
На крыльце остался бледный Савелий, в руках у него было письмо
Эльчанинова, найденное им на постели больной.
- Его сиятельство приказали вам отдать письмо! - сказал камердинер,
подавая ему письмо графа.
- Куда уехал граф?
- В Петербург.
- Анна Павловна очень тоскует, - послышался голос горничной.
Савелий бросился в комнаты.
XI
Савелий снова поселился в своем домике. Вместе с ним жила больная и
помешанная Анна Павловна. Граф, растерявшийся, как мы видели, вконец,
написал к Савелью письмо, в котором упоминал о деньгах, но самые деньги
забыл вложить. Савелий, пораженный припадком безумия Анны Павловны, потом
известием о смерти Эльчанинова, нечаянным отъездом самого графа и, наконец,
новым известием, что Эльчанинов жив, только на другой день прочитал это
письмо и остался в окончательном недоумении. Он начал было спрашивать людей,
не оставил ли кому-нибудь граф, но те отвечали, что его сиятельство
приказали только приготовить экипаж для отъезда Анны Павловны, куда ей будет
угодно. Поступок графа крайне удивил его. "Он, верно, был ночью у Анны
Павловны и показал письмо о смерти Эльчанинова, а теперь, когда она
помешалась, он бежал, будучи не в состоянии выгнать ее при себе из дома; но
как же в деньгах-то, при его состоянии сподличать, это уж невероятно!.."
Подумав, Савелий в тот же день потребовал экипаж и перевез больную к себе в
Ярцово.
Флигелек его разделялся на две половины, в одной из них жил его мужик с
семейством и пускались по зимам коровы и овцы, а другую занимал он сам.
Последняя была, в свою очередь, разгорожена на две комнатки - на прихожую и
спаленку, в которой он поместил больную.
Прошла неделя, Анне Павловне было все хуже. Савелий сидел, облокотясь
на деревянный некрашеный стол и понурив голову. Боже! Как изменился он с тех
пор, как мы в первый раз с ним встретились: здоровый и свежий цвет лица его
был бледен, густые волосы, которые он прежде держал всегда в порядке, теперь
безобразными клочками лежали на голове; одет он был во что попало; занятый,
как видно, тяжелыми размышлениями, он, впрочем, не переставал
прислушиваться, что делалось в соседней комнате. Наконец, двери оттуда тихо
отворились: вышла баба в нагольном тулупе и ситцевом повойнике.
- Что, Аксинья? - спросил Савелий.
- Мечется, сердечная, больно, - отвечала та.
- Что-то Кузьма, скоро ли приедет? - проговорил Савелий.
- Ну, где еще скоро, поди, чай, дешево дают. Только мне жаль больно,
Савелий Никандрыч, кобылу-то: корова пускай, нешто, плоха была к молоку,
кобылы-то больно жаль, славная была и жереба еще к тому.
- Ну, что тут вздор жалеть, лекарь бы только приехал.
- О