- отвечала Матрена. -
Похороны, слышь, у них сегодня! - прибавила она, вздохнув.
- Чьи? - намекнул Михайло Егорыч.
Матрена некоторое время медлила.
- Нашей Анны Павловны, батюшка, - ответила, наконец, она.
Мановский вдруг заревел на весь дом.
- Батюшка! Да о чем это? Что это, полноте...
- Мне жаль ее, - промычал явственно Мановский и продолжал рыдать.
Пришли священники и стали служить всенощную. Михайло Егорыч крестился
левой рукой и все что-то шептал губами, а когда служба кончилась, он
подозвал к себе Матрену, показал ей рукой на что-то под диван. Та, видно,
знавшая, вынула оттуда железную шкатулку.
- Топри, топри, - бормотал Михайло Егорыч.
Матрена отперла ключом, навязанным на носовом платке барина. Мановский
вынул левой рукой пук ассигнаций и подал священнику.
- Ради чего это? - спросил тот Матрену.
- За покой души! Памятник!.. - намекнул Мановский.
- Чьей, сударь, души? - спросил священник.
- Аннушки! Мне жаль ее, - промычал Михайло Егорыч и опять заревел.
XII
Прошел год после смерти Анны Павловны. Предводительша возвратилась из
Петербурга; Боярщина еще чаще стала ездить в Кочарево. Возвратившаяся
хозяйка принимала гостей по большей части в диванной, которую она в
последнее время полюбила перед прочими комнатами, потому что меблировала ее
привезенною из Петербурга премиленькой мебелью.
Однажды вечером она полулежала на маленьком диване; это была очень еще
нестарая дама, искренне или притворно чувствительная и вечно страдавшая
нервами, в доказательство чего, даже в настоящую минуту, она держала флакон
с одеколоном в руках. Около ее ног на креслах помещался старый ее супруг, с
какой-то собачьей преданностью смотревший ей в глаза. Из гостей были самые
частые их гости: Симановская с мужем, Уситкова в своем бессменном блондовом
чепце и, наконец, сам Уситков, по загорелому и красному цвету лица которого
можно было догадаться, что он недавно возвратился из дальней дороги.
- Наконец, вы поместили вашего ребенка, - сказала хозяйка, обращаясь к
нему, и он разинул уже было рот, чтобы отвечать, но жена перебила его.
- Ничего бы ему не поместить, кабы не граф и не мои к нему просьбы, -
проговорила она.
- А вы видели графа? - спросила предводительша Уситкова.
- Видел-с, как же: постарел очень, узнать нельзя, говорит, что, как
приехал из деревни, все хворает: простудился.
- А еще кого-нибудь из наших знакомых не видали ли? - спросила
молоденькая Симановская, имевшая наклонность по известному свойству
характера знать как можно больше и больше.
- Да кого еще из знакомых-то, - отвечал с расстановкою Уситков. -
Эльчанинова видел, - прибавил он.
- Что ж он там делает? - спросил хозяин.
- Сочинителем сделался, сочинения, говорит, пишет... только в тонких,
кажется, обстоятельствах: после третьего же слова денег попросил взаймы... -
отвечал Уситков.
- Эльчанинова? - повторила хозяйка, прищурив глаза и обращаясь к мужу.
- Не о нем ли, папаша, ты писал ко мне, еще какое-то романическое
приключение, что-то такое, он увез кого-то, женился, что ли?
- Да, у Задор-Мановского жену увез.
Предводительша произнесла: "A!" - и с каким-то особым выражением сжала
губы.
- Что, господа, не видали ли кто Михайло Егорыча? - продолжал старик,
обращаясь
Похороны, слышь, у них сегодня! - прибавила она, вздохнув.
- Чьи? - намекнул Михайло Егорыч.
Матрена некоторое время медлила.
- Нашей Анны Павловны, батюшка, - ответила, наконец, она.
Мановский вдруг заревел на весь дом.
- Батюшка! Да о чем это? Что это, полноте...
- Мне жаль ее, - промычал явственно Мановский и продолжал рыдать.
Пришли священники и стали служить всенощную. Михайло Егорыч крестился
левой рукой и все что-то шептал губами, а когда служба кончилась, он
подозвал к себе Матрену, показал ей рукой на что-то под диван. Та, видно,
знавшая, вынула оттуда железную шкатулку.
- Топри, топри, - бормотал Михайло Егорыч.
Матрена отперла ключом, навязанным на носовом платке барина. Мановский
вынул левой рукой пук ассигнаций и подал священнику.
- Ради чего это? - спросил тот Матрену.
- За покой души! Памятник!.. - намекнул Мановский.
- Чьей, сударь, души? - спросил священник.
- Аннушки! Мне жаль ее, - промычал Михайло Егорыч и опять заревел.
XII
Прошел год после смерти Анны Павловны. Предводительша возвратилась из
Петербурга; Боярщина еще чаще стала ездить в Кочарево. Возвратившаяся
хозяйка принимала гостей по большей части в диванной, которую она в
последнее время полюбила перед прочими комнатами, потому что меблировала ее
привезенною из Петербурга премиленькой мебелью.
Однажды вечером она полулежала на маленьком диване; это была очень еще
нестарая дама, искренне или притворно чувствительная и вечно страдавшая
нервами, в доказательство чего, даже в настоящую минуту, она держала флакон
с одеколоном в руках. Около ее ног на креслах помещался старый ее супруг, с
какой-то собачьей преданностью смотревший ей в глаза. Из гостей были самые
частые их гости: Симановская с мужем, Уситкова в своем бессменном блондовом
чепце и, наконец, сам Уситков, по загорелому и красному цвету лица которого
можно было догадаться, что он недавно возвратился из дальней дороги.
- Наконец, вы поместили вашего ребенка, - сказала хозяйка, обращаясь к
нему, и он разинул уже было рот, чтобы отвечать, но жена перебила его.
- Ничего бы ему не поместить, кабы не граф и не мои к нему просьбы, -
проговорила она.
- А вы видели графа? - спросила предводительша Уситкова.
- Видел-с, как же: постарел очень, узнать нельзя, говорит, что, как
приехал из деревни, все хворает: простудился.
- А еще кого-нибудь из наших знакомых не видали ли? - спросила
молоденькая Симановская, имевшая наклонность по известному свойству
характера знать как можно больше и больше.
- Да кого еще из знакомых-то, - отвечал с расстановкою Уситков. -
Эльчанинова видел, - прибавил он.
- Что ж он там делает? - спросил хозяин.
- Сочинителем сделался, сочинения, говорит, пишет... только в тонких,
кажется, обстоятельствах: после третьего же слова денег попросил взаймы... -
отвечал Уситков.
- Эльчанинова? - повторила хозяйка, прищурив глаза и обращаясь к мужу.
- Не о нем ли, папаша, ты писал ко мне, еще какое-то романическое
приключение, что-то такое, он увез кого-то, женился, что ли?
- Да, у Задор-Мановского жену увез.
Предводительша произнесла: "A!" - и с каким-то особым выражением сжала
губы.
- Что, господа, не видали ли кто Михайло Егорыча? - продолжал старик,
обращаясь