ей единственным средством. С этим намерением она, взявши письмо, вошла в
гостиную и молча бросилась в отчаянии на диван; горесть ее на этот раз была
неподдельная.
- Успокойтесь, успокойтесь, - говорил граф.
- Ах, я погибла! - отвечала вдова и подала ему письмо Мановского.
Граф прочитал письмо.
- Я дурно понимаю, - сказал он.
- Ax! - отвечала вдова. - Он опекун моей дочери, он выгоняет меня из
этой усадьбы; мне нечем будет жить!... Все, что вы видите, все это
принадлежит моей дочери!.. Покойный муж мой устранил меня от опекунства!..
Сапега думал. Теперь он понял все; Мановский был опекуном Клеопатры
Николаевны и интриговал с нею; но, верно, наскучил вдове, и она хочет
отделаться от него, - и это возможно в таком только случае, когда Михайло
Егорыч будет устранен от опекунства. Ему легко будет это сделать. И за это
одолжение можно будет получить от вдовы все, что только он желал от женщины,
особенно если прибавить к тому обещание - взять ее в Петербург, с собою.
Кроме того, он замаскирует этим себя перед обществом и Мановским, который
станет подозревать его в интриге с Клеопатрою Николаевной, а в участии к
Анне Павловне будет видеть одно дружеское расположение.
Обдумав все это и очень хорошо понимая, с какою женщиною имеет дело,
граф начал прямо:
- Ваши обстоятельства очень неприятны!.. Я могу помочь вам.
- Ах, помогите, помогите, граф! Я буду вам всю жизнь благодарна!
- Благодарна? Этого мало.
- Я вас буду любить, - отвечала вдова, которой обращение графа
возвратило веселость и кокетство.
- Вы будете любить? Я сам вас буду любить. Дайте мне вас обнять.
Вдова повиновалась.
Граф обнял ее, и потухший в глазах его огонь снова заблистал.
- Поцелуйте меня! - произнес он.
Вдова поцеловала.
- Вы избавите меня от Задор-Мановского?
- А вы будете любить меня?
- Буду, только избавьте меня поскорее, - до этого я не могу любить вас.
- Нет! Наперед вы полюбите меня, а там и я для вас сделаю все, что
только захотите.
- А вы меня будете любить, граф?
- Я вас люблю и буду любить.
- Вы возьмете меня в Петербург? Без вас я не в состоянии буду здесь
остаться.
- Я вас никогда не оставлю.
- Вы демон! - сказала Клеопатра Николаевна и склонила голову к себе на
грудь.
Граф уехал из Ярцова часу в двенадцатом. Клеопатра Николаевна,
оставшись одна, долго и даже очень долго сидела задумавшись; в лице ее
показалось даже что-то вроде страданий. Потом взяла она с своего туалетного
столика портрет молоденькой девочки, поцеловала и проговорила: "Простишь ли
ты когда-нибудь меня?" Это был портрет ее дочери. Поставив его на прежнее
место, она вынула из ящика небольшой альбом, развернула его. На одной из
страниц приклеено было знакомое нам письмо Эльчанинова, которое он написал
ей, уезжая от нее ночью. "Прости и ты меня!" - сказала Клеопатра Николаевна,
глядя на записку и целуя ее; потом опустилась на диван и снова задумалась.
Нравственный инстинкт женщины говорил в ней как бы помимо ее воли.
Граф тоже возвратился домой в каком-то странном расположении духа.
"Однако мне здесь не так скучно, как я ожидал", - сказал он, усаживаясь на
диван. Но потом сделал презрительную гримасу и задумался.
Дня через два после того становой привез Мановскому указ из опеки об
устранении его от опек
гостиную и молча бросилась в отчаянии на диван; горесть ее на этот раз была
неподдельная.
- Успокойтесь, успокойтесь, - говорил граф.
- Ах, я погибла! - отвечала вдова и подала ему письмо Мановского.
Граф прочитал письмо.
- Я дурно понимаю, - сказал он.
- Ax! - отвечала вдова. - Он опекун моей дочери, он выгоняет меня из
этой усадьбы; мне нечем будет жить!... Все, что вы видите, все это
принадлежит моей дочери!.. Покойный муж мой устранил меня от опекунства!..
Сапега думал. Теперь он понял все; Мановский был опекуном Клеопатры
Николаевны и интриговал с нею; но, верно, наскучил вдове, и она хочет
отделаться от него, - и это возможно в таком только случае, когда Михайло
Егорыч будет устранен от опекунства. Ему легко будет это сделать. И за это
одолжение можно будет получить от вдовы все, что только он желал от женщины,
особенно если прибавить к тому обещание - взять ее в Петербург, с собою.
Кроме того, он замаскирует этим себя перед обществом и Мановским, который
станет подозревать его в интриге с Клеопатрою Николаевной, а в участии к
Анне Павловне будет видеть одно дружеское расположение.
Обдумав все это и очень хорошо понимая, с какою женщиною имеет дело,
граф начал прямо:
- Ваши обстоятельства очень неприятны!.. Я могу помочь вам.
- Ах, помогите, помогите, граф! Я буду вам всю жизнь благодарна!
- Благодарна? Этого мало.
- Я вас буду любить, - отвечала вдова, которой обращение графа
возвратило веселость и кокетство.
- Вы будете любить? Я сам вас буду любить. Дайте мне вас обнять.
Вдова повиновалась.
Граф обнял ее, и потухший в глазах его огонь снова заблистал.
- Поцелуйте меня! - произнес он.
Вдова поцеловала.
- Вы избавите меня от Задор-Мановского?
- А вы будете любить меня?
- Буду, только избавьте меня поскорее, - до этого я не могу любить вас.
- Нет! Наперед вы полюбите меня, а там и я для вас сделаю все, что
только захотите.
- А вы меня будете любить, граф?
- Я вас люблю и буду любить.
- Вы возьмете меня в Петербург? Без вас я не в состоянии буду здесь
остаться.
- Я вас никогда не оставлю.
- Вы демон! - сказала Клеопатра Николаевна и склонила голову к себе на
грудь.
Граф уехал из Ярцова часу в двенадцатом. Клеопатра Николаевна,
оставшись одна, долго и даже очень долго сидела задумавшись; в лице ее
показалось даже что-то вроде страданий. Потом взяла она с своего туалетного
столика портрет молоденькой девочки, поцеловала и проговорила: "Простишь ли
ты когда-нибудь меня?" Это был портрет ее дочери. Поставив его на прежнее
место, она вынула из ящика небольшой альбом, развернула его. На одной из
страниц приклеено было знакомое нам письмо Эльчанинова, которое он написал
ей, уезжая от нее ночью. "Прости и ты меня!" - сказала Клеопатра Николаевна,
глядя на записку и целуя ее; потом опустилась на диван и снова задумалась.
Нравственный инстинкт женщины говорил в ней как бы помимо ее воли.
Граф тоже возвратился домой в каком-то странном расположении духа.
"Однако мне здесь не так скучно, как я ожидал", - сказал он, усаживаясь на
диван. Но потом сделал презрительную гримасу и задумался.
Дня через два после того становой привез Мановскому указ из опеки об
устранении его от опек