ну Павловну,
усадивши ее на диване.
Эльчанинов сел поодаль.
- Я здорова, граф, - отвечала она.
- Вас я не спрашиваю, - продолжал Сапега, обращаясь к Эльчанинову, - вы
должны быть здоровы, потому что счастливы. Сядьте к нам поближе.
Эльчанинов пересел на ближнее кресло.
- Вы давно живете в деревне? - спросил его граф.
- Полгода, ваше сиятельство, - отвечал Эльчанинов.
- Только полгода? - повторил граф, посмотревши на Анну Павловну. - А
где вы жили?
- В Москве.
- Служили там?
- Сначала учился в университете, а потом служил.
- А!.. - произнес протяжно граф и потом, как бы сам с собою, прибавил.
- В Москве собственно службы для молодых людей нет.
- Кажется, или по крайней мере я это на себе очень чувствовал, -
подхватил Эльчанинов. - Меня сделали сверхштатным писцом, тогда как я и
сносного почерка не имею.
Граф с улыбкой покачал головой.
- Вы, вероятно, не имели никаких связей, - произнес он совершенно
равнодушным голосом.
- Решительно никаких, ваше сиятельство, кроме добросовестного желания
трудиться, - отвечал Эльчанинов.
- Бог даст, вам и придет это время трудиться, а теперь покуда мы вас не
отпустим на службу; живите здесь, в деревне, честолюбие отложите в сторону,
вам весело и без службы.
- Мне надобно бы служить, граф, хоть затем, чтобы уехать отсюда.
- Да, я понимаю, что вы хотите сказать, - проговорил Сапега, - но я
думаю, что я так люблю Анну Павловну и что покуда я здесь, то зорко буду
следить за ее спокойствием; а там, бог даст, переедем и в Петербург, где я
тоже имею некоторую возможность устроить вас.
Будь другой человек на месте Эльчанинова, он бы, может, понял, на что
бил граф; он бы понял, что Сапега с намерением будил в нем давно уснувшее
честолюбие; он бы понял, что тот хочет его удержать при себе, покуда сам
будет жить в деревне, а потом увезти вместе с Анной Павловной в Петербург.
Но - увы! - Эльчанинову только мелькнула богатая перспектива, которую может
открыть ему покровительство такого человека, каков был граф. В первый раз
еще мой герой вспомнил о службе, о возможности жить ею в Петербурге вместе с
Анной Павловной и привязался к этой мысли.
- Мне очень нужно служить, ваше сиятельство, - сказал он.
- Увидим, увидим, - отвечал граф. - Не помешает ли еще нам Анна
Павловна? Мы еще ее не спрашивали, да и не будем спрашивать покуда.
Во весь остальной день Сапега, бывши очень ласков с Анною Павловной,
много говорил с Эльчаниновым и говорил о серьезных предметах. Он
рассказывал, между прочим, как много в настоящее время молодых людей
единственно посредством службы вышло в знать и составляют теперь почти
главных деятелей по разным отраслям государственного управления. Так прошел
целый день. Молодые люди уехали после ужина.
Граф сделал более, чем предполагал. Услышавши о страшной развязке,
которою кончилось объяснение Ивана Александрыча с Мановским, и о бегстве
Анны Павловны к Эльчанинову, Сапега, удивленный этим, еще более раздражился.
Старческая прихоть превратилась в страсть; но в то же время он видел, что
действовать решительно нельзя, а надобно ожидать от времени. Привязать к
себе участием молодых людей, гонимых всеми, казалось ему первым шагом, а там
возбудить в душе молодого человека другую страсть - честолюбия, которая, по
мнению его, должна был
усадивши ее на диване.
Эльчанинов сел поодаль.
- Я здорова, граф, - отвечала она.
- Вас я не спрашиваю, - продолжал Сапега, обращаясь к Эльчанинову, - вы
должны быть здоровы, потому что счастливы. Сядьте к нам поближе.
Эльчанинов пересел на ближнее кресло.
- Вы давно живете в деревне? - спросил его граф.
- Полгода, ваше сиятельство, - отвечал Эльчанинов.
- Только полгода? - повторил граф, посмотревши на Анну Павловну. - А
где вы жили?
- В Москве.
- Служили там?
- Сначала учился в университете, а потом служил.
- А!.. - произнес протяжно граф и потом, как бы сам с собою, прибавил.
- В Москве собственно службы для молодых людей нет.
- Кажется, или по крайней мере я это на себе очень чувствовал, -
подхватил Эльчанинов. - Меня сделали сверхштатным писцом, тогда как я и
сносного почерка не имею.
Граф с улыбкой покачал головой.
- Вы, вероятно, не имели никаких связей, - произнес он совершенно
равнодушным голосом.
- Решительно никаких, ваше сиятельство, кроме добросовестного желания
трудиться, - отвечал Эльчанинов.
- Бог даст, вам и придет это время трудиться, а теперь покуда мы вас не
отпустим на службу; живите здесь, в деревне, честолюбие отложите в сторону,
вам весело и без службы.
- Мне надобно бы служить, граф, хоть затем, чтобы уехать отсюда.
- Да, я понимаю, что вы хотите сказать, - проговорил Сапега, - но я
думаю, что я так люблю Анну Павловну и что покуда я здесь, то зорко буду
следить за ее спокойствием; а там, бог даст, переедем и в Петербург, где я
тоже имею некоторую возможность устроить вас.
Будь другой человек на месте Эльчанинова, он бы, может, понял, на что
бил граф; он бы понял, что Сапега с намерением будил в нем давно уснувшее
честолюбие; он бы понял, что тот хочет его удержать при себе, покуда сам
будет жить в деревне, а потом увезти вместе с Анной Павловной в Петербург.
Но - увы! - Эльчанинову только мелькнула богатая перспектива, которую может
открыть ему покровительство такого человека, каков был граф. В первый раз
еще мой герой вспомнил о службе, о возможности жить ею в Петербурге вместе с
Анной Павловной и привязался к этой мысли.
- Мне очень нужно служить, ваше сиятельство, - сказал он.
- Увидим, увидим, - отвечал граф. - Не помешает ли еще нам Анна
Павловна? Мы еще ее не спрашивали, да и не будем спрашивать покуда.
Во весь остальной день Сапега, бывши очень ласков с Анною Павловной,
много говорил с Эльчаниновым и говорил о серьезных предметах. Он
рассказывал, между прочим, как много в настоящее время молодых людей
единственно посредством службы вышло в знать и составляют теперь почти
главных деятелей по разным отраслям государственного управления. Так прошел
целый день. Молодые люди уехали после ужина.
Граф сделал более, чем предполагал. Услышавши о страшной развязке,
которою кончилось объяснение Ивана Александрыча с Мановским, и о бегстве
Анны Павловны к Эльчанинову, Сапега, удивленный этим, еще более раздражился.
Старческая прихоть превратилась в страсть; но в то же время он видел, что
действовать решительно нельзя, а надобно ожидать от времени. Привязать к
себе участием молодых людей, гонимых всеми, казалось ему первым шагом, а там
возбудить в душе молодого человека другую страсть - честолюбия, которая, по
мнению его, должна был