Меня всякий может раздавить!.. Да и то сказать, бог с ними!
Люди молодые... по-божески, конечно, не следует, а по-человечески...
- Поди же вон, - сказал граф. - Я не люблю мерзавцев, которые
способствуют разврату!
Иван Александрыч чуть не упал в обморок.
- Помилуйте, ваше сиятельство, - сказал он плачевным голосом, - я не к
тому говорю... Извольте, если вам угодно, я скажу.
- Давно бы так! - сказал граф более ласковым голосом. - Ты, по чувству
чести, должен сказать, как дворянин, который не хочет видеть бесчестия
своего брата.
- Конечно, ваше сиятельство. Я так и скажу; скажу, как дворянин
дворянину.
- Так и скажи! Ступай! Но обо мне чтобы и помину не было; я только так
говорю.
- Как можно-с!.. Можно ли ваше сиятельство мешать в эти дела?
- Ну, ступай!
Иван Александрыч вышел из кабинета не с такой поспешностью, как делал
это прежде, получая от графа какое-либо приказание. В первый раз еще было
тягостно ему поручение дяди, в первый раз он почти готов был отказаться от
него: он без ужаса не мог представить себе минуты, когда он будет
рассказывать Мановскому; ему так и думалось, что тот с первых же слов
пришибет его на месте.
X
Теперь прошу читателя вместе со мною перенестись на несколько минут в
усадьбу Коровино, принадлежащую Эльчанинову, и посмотреть на домашнюю жизнь
моего героя. Он жил в большом, но очень ветхом доме, выстроенном еще его
отцом. Гостиная этого дома, как и в доме Задор-Мановского, была, по
преимуществу, то место, где хозяин проводил свое время, когда бывал дома.
Странный представляла вид эта комната с тех пор, как поселился в ней молодой
барин. Вместо церемонности и чистоты, которыми обыкновенно отличаются
гостиные в семейных помещичьих домах, она представляла страшный беспорядок:
на столе и на диванах валялись разные книги, из которых одни были раскрыты,
другие совершенно лишены переплета. По большей части это были прошлогодние
журналы, переводные сочинения и несколько французских романов; большим
почтением, казалось, пользовались: Шекспир в переводе Кетчера{121} и полные
сочинения Гете на немецком языке. Они стояли на стоявшей в углу этажерке и
даже были притиснуты мраморной дощечкой с сидящею на ней собакой. На круглом
столе стояла матовая лампа; на полу и на окне были целые кучи табачного
пепла и валялось несколько недокуренных сигар. На столе, под зеркалом, стоял
очень хороший мраморный бюст Вальтер-Скотта. За рамкой портрета отца был
заткнут портрет Щепкина{121}. Рядом с портретом матери висела гравюра
какой-то полуобнаженной женщины. Словом, тут было все, что бывает
обыкновенно в грязных и холодных номерах, занимаемых студентами.
Спустя четыре дня с тех пор, как мы расстались с Эльчаниновым, он в
длинном, польского покроя, халате сидел, задумавшись, на среднем диване; на
стуле близ окна помещался Савелий, который другой день уж гостил в Коровине.
Молодые люди были почти друзья. Случилось это следующим образом: на другой
день после приезда от вдовы Эльчанинов проснулся часов в двенадцать. Ему
была страшная тоска и скука: он грустил по Анне Павловне. Забыв и ревность и
неисполненное обещание, он страстно желал ее видеть. Ехать прямо не было
никакой возможности. Задор-Мановский, конечно, не пустит его и на крыльцо.
Два раза он подъ
Люди молодые... по-божески, конечно, не следует, а по-человечески...
- Поди же вон, - сказал граф. - Я не люблю мерзавцев, которые
способствуют разврату!
Иван Александрыч чуть не упал в обморок.
- Помилуйте, ваше сиятельство, - сказал он плачевным голосом, - я не к
тому говорю... Извольте, если вам угодно, я скажу.
- Давно бы так! - сказал граф более ласковым голосом. - Ты, по чувству
чести, должен сказать, как дворянин, который не хочет видеть бесчестия
своего брата.
- Конечно, ваше сиятельство. Я так и скажу; скажу, как дворянин
дворянину.
- Так и скажи! Ступай! Но обо мне чтобы и помину не было; я только так
говорю.
- Как можно-с!.. Можно ли ваше сиятельство мешать в эти дела?
- Ну, ступай!
Иван Александрыч вышел из кабинета не с такой поспешностью, как делал
это прежде, получая от графа какое-либо приказание. В первый раз еще было
тягостно ему поручение дяди, в первый раз он почти готов был отказаться от
него: он без ужаса не мог представить себе минуты, когда он будет
рассказывать Мановскому; ему так и думалось, что тот с первых же слов
пришибет его на месте.
X
Теперь прошу читателя вместе со мною перенестись на несколько минут в
усадьбу Коровино, принадлежащую Эльчанинову, и посмотреть на домашнюю жизнь
моего героя. Он жил в большом, но очень ветхом доме, выстроенном еще его
отцом. Гостиная этого дома, как и в доме Задор-Мановского, была, по
преимуществу, то место, где хозяин проводил свое время, когда бывал дома.
Странный представляла вид эта комната с тех пор, как поселился в ней молодой
барин. Вместо церемонности и чистоты, которыми обыкновенно отличаются
гостиные в семейных помещичьих домах, она представляла страшный беспорядок:
на столе и на диванах валялись разные книги, из которых одни были раскрыты,
другие совершенно лишены переплета. По большей части это были прошлогодние
журналы, переводные сочинения и несколько французских романов; большим
почтением, казалось, пользовались: Шекспир в переводе Кетчера{121} и полные
сочинения Гете на немецком языке. Они стояли на стоявшей в углу этажерке и
даже были притиснуты мраморной дощечкой с сидящею на ней собакой. На круглом
столе стояла матовая лампа; на полу и на окне были целые кучи табачного
пепла и валялось несколько недокуренных сигар. На столе, под зеркалом, стоял
очень хороший мраморный бюст Вальтер-Скотта. За рамкой портрета отца был
заткнут портрет Щепкина{121}. Рядом с портретом матери висела гравюра
какой-то полуобнаженной женщины. Словом, тут было все, что бывает
обыкновенно в грязных и холодных номерах, занимаемых студентами.
Спустя четыре дня с тех пор, как мы расстались с Эльчаниновым, он в
длинном, польского покроя, халате сидел, задумавшись, на среднем диване; на
стуле близ окна помещался Савелий, который другой день уж гостил в Коровине.
Молодые люди были почти друзья. Случилось это следующим образом: на другой
день после приезда от вдовы Эльчанинов проснулся часов в двенадцать. Ему
была страшная тоска и скука: он грустил по Анне Павловне. Забыв и ревность и
неисполненное обещание, он страстно желал ее видеть. Ехать прямо не было
никакой возможности. Задор-Мановский, конечно, не пустит его и на крыльцо.
Два раза он подъ