рее узнать, взял ли он письмо и нет ли еще его там,
потому что было всего восемь часов вечера, но никого не нашла. Со вниманием
начала она осматривать то место дерева, где положена была записка, - там ее
не было. На сердце Анны Павловны начинало становиться легче; но вдруг она
заметила что-то белое, лежавшее на дне трещины, и с помощью прутика вытащила
бумажку. - Это была ее записка. Все надежды рушились: она не будет его
видеть завтра, может быть, никогда. Он рассердился и оставил ее одну, опять
одну, среди ее мук, в то время, когда ей угрожает еще новая опасность от
графа. Не помня почти себя, она возвратилась домой и бросилась на кровать.
Тысяча средств было придумано, чтобы известить Эльчанинова, но ни одно не
было возможно, и, таким образом, прошли три страшные, мучительные дня; от
Эльчанинова не было ни весточки. В припадке исступления Анна Павловна
решилась идти пешком в усадьбу его, которая, она слыхала, в десяти всего
верстах; идти туда, чтобы только видеться с ним и выпросить у него прощение
в невольном проступке, и, вероятно бы, решилась на это; но приехал муж, и то
сделалось невозможно. Сама не зная, что делать, бедная женщина притворилась
больной и легла в постель. Михайло Егорыч возвратился на этот раз в более,
казалось, добром и веселом расположении духа, нежели обыкновенно. Узнавши о
болезни жены, он вошел в ее спальню и, чего никогда еще не бывало, довольно
ласково спросил, чем именно она больна, и потом даже посоветовал ей
обтереться вином с перцем, единственным лекарством, которым он сам
пользовался и в целительную силу которого верил.
- Уж не сиятельные ли любезности уложили тебя и постель? - сказал он
шутя.
Анна Павловна ничего не отвечала.
Постояв еще немного в спальной, Мановский вышел, отобедал и потом,
вытянувшись на диване в гостиной и подложив под голову жесткую кожаную
подушку, начал дремать; но шум мужских шагов в зале заставил его проснуться.
Это был Савелий.
- Здорово, брат, - сказал хозяин, не поднимаясь с дивана и протягивая
свою огромную руку гостю.
Мановский обходился с Савельем ласково, потому что часто нуждался в нем
по хозяйству.
- Здравствуйте, - отвечал тот, садясь на ближайшее кресло.
- Что скажешь новенького?
- Вы говорили мне побывать у вас.
- Да, похимости{126}, брат, у меня на мельнице; черт ее знает что
сделалось: не промалывает. Мои-то, дурачье, никак в толк взять не могут.
- Камни плохи?
- Новые: с полгода как купил. Посмотри, пожалуйста; сегодня некогда, а
завтра.
- Мне до завтра нельзя остаться.
- Ну, полно, Савелий, погости, братец; скажи-ка лучше, здорова ли
соседка твоя Клеопатра Николаевна?
- Я ее не видал. А ваша Анна Павловна?
- Больна, братец; должно быть, простудилась. Хилая она ведь такая.
- И очень больна? - спросил Савелий.
- Да, лежит.
"Увижу ли я ее, - подумал Савелий, - придется ночевать. Авось, утром
выйдет".
- Кто там? - закричал Мановский, услышавши небольшой шум.
Вместо ответа в комнату вошел Иван Александрыч, бледный, на цыпочках,
как бы удерживая дыхание.
- А, ваше сиятельство! - сказал хозяин. - Прошу покорнейше пожаловать.
Сколько лет, сколько зим не видались.
Мановский был в очень добром расположении духа.
Но Иван Александрыч вместо ответа только кланялся.
- Что это вы такие пересовращенные?
потому что было всего восемь часов вечера, но никого не нашла. Со вниманием
начала она осматривать то место дерева, где положена была записка, - там ее
не было. На сердце Анны Павловны начинало становиться легче; но вдруг она
заметила что-то белое, лежавшее на дне трещины, и с помощью прутика вытащила
бумажку. - Это была ее записка. Все надежды рушились: она не будет его
видеть завтра, может быть, никогда. Он рассердился и оставил ее одну, опять
одну, среди ее мук, в то время, когда ей угрожает еще новая опасность от
графа. Не помня почти себя, она возвратилась домой и бросилась на кровать.
Тысяча средств было придумано, чтобы известить Эльчанинова, но ни одно не
было возможно, и, таким образом, прошли три страшные, мучительные дня; от
Эльчанинова не было ни весточки. В припадке исступления Анна Павловна
решилась идти пешком в усадьбу его, которая, она слыхала, в десяти всего
верстах; идти туда, чтобы только видеться с ним и выпросить у него прощение
в невольном проступке, и, вероятно бы, решилась на это; но приехал муж, и то
сделалось невозможно. Сама не зная, что делать, бедная женщина притворилась
больной и легла в постель. Михайло Егорыч возвратился на этот раз в более,
казалось, добром и веселом расположении духа, нежели обыкновенно. Узнавши о
болезни жены, он вошел в ее спальню и, чего никогда еще не бывало, довольно
ласково спросил, чем именно она больна, и потом даже посоветовал ей
обтереться вином с перцем, единственным лекарством, которым он сам
пользовался и в целительную силу которого верил.
- Уж не сиятельные ли любезности уложили тебя и постель? - сказал он
шутя.
Анна Павловна ничего не отвечала.
Постояв еще немного в спальной, Мановский вышел, отобедал и потом,
вытянувшись на диване в гостиной и подложив под голову жесткую кожаную
подушку, начал дремать; но шум мужских шагов в зале заставил его проснуться.
Это был Савелий.
- Здорово, брат, - сказал хозяин, не поднимаясь с дивана и протягивая
свою огромную руку гостю.
Мановский обходился с Савельем ласково, потому что часто нуждался в нем
по хозяйству.
- Здравствуйте, - отвечал тот, садясь на ближайшее кресло.
- Что скажешь новенького?
- Вы говорили мне побывать у вас.
- Да, похимости{126}, брат, у меня на мельнице; черт ее знает что
сделалось: не промалывает. Мои-то, дурачье, никак в толк взять не могут.
- Камни плохи?
- Новые: с полгода как купил. Посмотри, пожалуйста; сегодня некогда, а
завтра.
- Мне до завтра нельзя остаться.
- Ну, полно, Савелий, погости, братец; скажи-ка лучше, здорова ли
соседка твоя Клеопатра Николаевна?
- Я ее не видал. А ваша Анна Павловна?
- Больна, братец; должно быть, простудилась. Хилая она ведь такая.
- И очень больна? - спросил Савелий.
- Да, лежит.
"Увижу ли я ее, - подумал Савелий, - придется ночевать. Авось, утром
выйдет".
- Кто там? - закричал Мановский, услышавши небольшой шум.
Вместо ответа в комнату вошел Иван Александрыч, бледный, на цыпочках,
как бы удерживая дыхание.
- А, ваше сиятельство! - сказал хозяин. - Прошу покорнейше пожаловать.
Сколько лет, сколько зим не видались.
Мановский был в очень добром расположении духа.
Но Иван Александрыч вместо ответа только кланялся.
- Что это вы такие пересовращенные?