ука, ваше сиятельство, что с мужем он незнаком.
После, как поздоровались мы: "Пойдемте, - говорит Анна-то Павловна, - в
усадьбу", а Эльчанинов говорит: "Прощайте, я не пойду!" - "Ну, прощайте",
говорит. Вот мы и пошли с нею вдвоем. "Что это, - говорю я, - Валерьян
Александрыч не пошел в усадьбу?" - "Не хочет, говорит, незнаком с мужем". А
сама так и дрожит. Ну, я что ж, и не стал больше расспрашивать; еду потом
назад, гляжу: Валерьян Александрыч дожидается и только что не стал передо
мной на колени. "Вы, говорит, благородный человек, Иван Александрыч! Не
погубите нас, не говорите никому!.. Люди мы молодые". - "Что мне, говорю, за
дело, помилуйте". - "Нет, говорит, побожитесь". Я и побожился. Да уж для
вашего сиятельства и божба нипочем: вам сказать и бог простит.
Теперь для графа все было ясно: Анна Павловна отвергала его искания,
потому что любила другого. Мысль эта, которая, может быть, охладила бы
пылкого юношу и заставила бы смиренно отказаться от предмета любви своей,
эта мысль еще более раздражила избалованного старика: он дал себе слово во
что бы то ни стало обладать Анной Павловной. Первое, что считал он нужным
сделать, это прекратить всякое сношение молодой женщины с ее любовником;
лучшим для этого средством казалось ему возбудить ревность Мановского,
которого, видев один раз, он очень хорошо понял, какого сорта тот гусь, и
потому очень верно рассчитывал, что тот сразу поставит непреоборимую
преграду к свиданиям любовников. В деревне это возможно: молодой человек,
после тщетных усилий, утомится, будет скучать, начнет искать развлечений и,
может быть, даже уедет в другое место. Анна Павловна будет еще хуже жить с
мужем; она будет нуждаться в участии, в помощи; все это представит ей граф;
а там... На что женщина не решается в горьком и безнадежном положении, когда
будут предлагать ей не только избавить от окружающего ее зла, но откроют
перед ней перспективу удовольствий, богатства и всех благ, которые так
чаруют молодость. Не удивляйтесь, читатель, тому отдаленному и не совсем
честному плану, который так быстро построил в голове своей граф. Он не был в
сущности злой человек, но принадлежал к числу тех сластолюбивых стариков,
для которых женщины - вс„ и которые, тонко и вечно толкуя о красоте женской,
имеют в то же время об них самое грубое и материальное понятие. "Но как дать
знать мужу? - продолжал рассуждать граф. - Самому сказать об этом
неприлично". Иван Александрыч был избран для того.
- Послушай, Иван, - сказал граф, - ты скверно поступаешь.
- Я, ваше сиятельство? - спросил тот, удивленный и несколько
испуганный.
- Да, ты, - продолжал граф. - Ты видел, что жена твоего соседа гибнет,
и не предуведомил мужа, чтобы тот мог и себя и ее спасти. Тебе следует
сказать, и сказать как можно скорее, Мановскому.
- Сказать!.. Да что такое я скажу, ваше сиятельство?
- Что ты видел его жену на тайном свидании с этим, как его?..
- Нет, ваше сиятельство, не могу, вся ваша воля, не могу; меня тут же
убьет Мановский. Я знаю его: он шутить не любит!.. Да и Эльчанинов уж очень
обидится!
- Ты страшный болван, - сказал граф сердито. - За что же тебя убьет
Мановский? Ты еще сделаешь ему добро!.. А другой не может этого узнать: как
он узнает?
- Оно так, ваше сиятельство! Все-таки сами посудите: я человек
маленький!..
После, как поздоровались мы: "Пойдемте, - говорит Анна-то Павловна, - в
усадьбу", а Эльчанинов говорит: "Прощайте, я не пойду!" - "Ну, прощайте",
говорит. Вот мы и пошли с нею вдвоем. "Что это, - говорю я, - Валерьян
Александрыч не пошел в усадьбу?" - "Не хочет, говорит, незнаком с мужем". А
сама так и дрожит. Ну, я что ж, и не стал больше расспрашивать; еду потом
назад, гляжу: Валерьян Александрыч дожидается и только что не стал передо
мной на колени. "Вы, говорит, благородный человек, Иван Александрыч! Не
погубите нас, не говорите никому!.. Люди мы молодые". - "Что мне, говорю, за
дело, помилуйте". - "Нет, говорит, побожитесь". Я и побожился. Да уж для
вашего сиятельства и божба нипочем: вам сказать и бог простит.
Теперь для графа все было ясно: Анна Павловна отвергала его искания,
потому что любила другого. Мысль эта, которая, может быть, охладила бы
пылкого юношу и заставила бы смиренно отказаться от предмета любви своей,
эта мысль еще более раздражила избалованного старика: он дал себе слово во
что бы то ни стало обладать Анной Павловной. Первое, что считал он нужным
сделать, это прекратить всякое сношение молодой женщины с ее любовником;
лучшим для этого средством казалось ему возбудить ревность Мановского,
которого, видев один раз, он очень хорошо понял, какого сорта тот гусь, и
потому очень верно рассчитывал, что тот сразу поставит непреоборимую
преграду к свиданиям любовников. В деревне это возможно: молодой человек,
после тщетных усилий, утомится, будет скучать, начнет искать развлечений и,
может быть, даже уедет в другое место. Анна Павловна будет еще хуже жить с
мужем; она будет нуждаться в участии, в помощи; все это представит ей граф;
а там... На что женщина не решается в горьком и безнадежном положении, когда
будут предлагать ей не только избавить от окружающего ее зла, но откроют
перед ней перспективу удовольствий, богатства и всех благ, которые так
чаруют молодость. Не удивляйтесь, читатель, тому отдаленному и не совсем
честному плану, который так быстро построил в голове своей граф. Он не был в
сущности злой человек, но принадлежал к числу тех сластолюбивых стариков,
для которых женщины - вс„ и которые, тонко и вечно толкуя о красоте женской,
имеют в то же время об них самое грубое и материальное понятие. "Но как дать
знать мужу? - продолжал рассуждать граф. - Самому сказать об этом
неприлично". Иван Александрыч был избран для того.
- Послушай, Иван, - сказал граф, - ты скверно поступаешь.
- Я, ваше сиятельство? - спросил тот, удивленный и несколько
испуганный.
- Да, ты, - продолжал граф. - Ты видел, что жена твоего соседа гибнет,
и не предуведомил мужа, чтобы тот мог и себя и ее спасти. Тебе следует
сказать, и сказать как можно скорее, Мановскому.
- Сказать!.. Да что такое я скажу, ваше сиятельство?
- Что ты видел его жену на тайном свидании с этим, как его?..
- Нет, ваше сиятельство, не могу, вся ваша воля, не могу; меня тут же
убьет Мановский. Я знаю его: он шутить не любит!.. Да и Эльчанинов уж очень
обидится!
- Ты страшный болван, - сказал граф сердито. - За что же тебя убьет
Мановский? Ты еще сделаешь ему добро!.. А другой не может этого узнать: как
он узнает?
- Оно так, ваше сиятельство! Все-таки сами посудите: я человек
маленький!..