зразила молодая женщина, - я должна и буду принадлежать
моему мужу всегда.
Сапега увидел, что он слишком далеко зашел.
- По крайней мере позвольте мне участвовать в вашей судьбе, облегчать
ваше горе, и за все это прошу у вас ласки, не больше ласки: позвольте
целовать мне вашу ручку. Не правда ли, вы будете меня любить? Ах, если бы вы
в сотую долю любили меня, как я вас! Дайте мне вашу ручку. - И он почти
силой взял ее руку и начал целовать.
Внутреннее волнение графа было слишком явно: глаза его горели, лицо
покрывалось красными пятнами, руки и ноги дрожали.
Анна Павловна заметила это, и неудовольствие промелькнуло по ее лицу.
Она встала с дивана и села на кресло.
- О, не убегайте меня! - говорил растерявшийся старик, протягивая к ней
руки. - Ласки... одной ничтожной ласки прошу у вас. Позвольте мне любить
вас, говорить вам о любви моей: я за это сделаюсь вашим рабом; ваша малейшая
прихоть будет для меня законом. Хотите, я выведу вашего мужа в почести, в
славу... я выставлю вас на первый план петербургского общества: только
позвольте мне любить вас.
Негодование и горесть изобразились на кротком лице Анны Павловны.
- Умоляю вас, граф, не унижайте меня; я несчастлива и без того! -
сказала она, заливаясь слезами, и столько глубоких страданий, жалоб и
моления, столько чистоты и непорочности сердца послышалось в этих словах,
что Сапега, несмотря на свое увлечение, как бы невольно остановился.
В первый почти раз женщина не гневом и презрением, а слезами просила
его прекратить свои искания, или, лучше сказать, в первый еще раз женщина
отвергнула его, богатого и знатного человека. Он решился притвориться и
ожидать до времени. "Ее надобно приучить к мысли любить другого, а не мужа,
- подумал он, - а я ей не противен, это видно".
- Простите моему невольному увлечению и останемтесь друзьями, - сказал
он, подходя к Анне Павловне и подавая ей руку.
Во весь остальной день граф не возобновлял первого разговора. Он просил
Анну Павловну играть на фортепиано, с восторгом хвалил ее игру, показывал ей
альбомы с рисунками, водил в свою картинную галерею, отбирал ей книги из
библиотеки. Узнавши, что она любит цветы, он сам повел ее в оранжереи, сам
вязал для нее из лучших цветов букеты, одним словом, сделался внимательным
родственником и больше ничего.
Часу в шестом вечера Анна Павловна начала собираться домой. При
прощании граф, как бы не могший выдержать своей роли, долго и долго целовал
ее руку, а потом почти умоляющим голосом просил дать ему прощальный поцелуй.
На этот раз Анна Павловна исполнила его желание почти с
неудовольствием. Провожая ее до крыльца, граф взял с нее честное слово
приехать к нему через неделю и обещался сам у них быть после первого визита
Задор-Мановского.
Анна Павловна уехала.
Граф остался один: наружное спокойствие, которое он умел выдержать в
присутствии Мановской, пропало.
"Что это значит, - думал он, - она не любит мужа - это видно, почему же
она отвергает и даже оскорбляется моими исканиями? Я ей не противен,
никакого чувства отвращения я не заметил в ней... напротив! Если я круто
повернул и если только это детская мораль, ребяческое предубеждение, то оно
должно пройти со временем. Да и что же может быть другое? Уж не любит ли она
кого-нибудь?"
На этой мысли граф остановился.
моему мужу всегда.
Сапега увидел, что он слишком далеко зашел.
- По крайней мере позвольте мне участвовать в вашей судьбе, облегчать
ваше горе, и за все это прошу у вас ласки, не больше ласки: позвольте
целовать мне вашу ручку. Не правда ли, вы будете меня любить? Ах, если бы вы
в сотую долю любили меня, как я вас! Дайте мне вашу ручку. - И он почти
силой взял ее руку и начал целовать.
Внутреннее волнение графа было слишком явно: глаза его горели, лицо
покрывалось красными пятнами, руки и ноги дрожали.
Анна Павловна заметила это, и неудовольствие промелькнуло по ее лицу.
Она встала с дивана и села на кресло.
- О, не убегайте меня! - говорил растерявшийся старик, протягивая к ней
руки. - Ласки... одной ничтожной ласки прошу у вас. Позвольте мне любить
вас, говорить вам о любви моей: я за это сделаюсь вашим рабом; ваша малейшая
прихоть будет для меня законом. Хотите, я выведу вашего мужа в почести, в
славу... я выставлю вас на первый план петербургского общества: только
позвольте мне любить вас.
Негодование и горесть изобразились на кротком лице Анны Павловны.
- Умоляю вас, граф, не унижайте меня; я несчастлива и без того! -
сказала она, заливаясь слезами, и столько глубоких страданий, жалоб и
моления, столько чистоты и непорочности сердца послышалось в этих словах,
что Сапега, несмотря на свое увлечение, как бы невольно остановился.
В первый почти раз женщина не гневом и презрением, а слезами просила
его прекратить свои искания, или, лучше сказать, в первый еще раз женщина
отвергнула его, богатого и знатного человека. Он решился притвориться и
ожидать до времени. "Ее надобно приучить к мысли любить другого, а не мужа,
- подумал он, - а я ей не противен, это видно".
- Простите моему невольному увлечению и останемтесь друзьями, - сказал
он, подходя к Анне Павловне и подавая ей руку.
Во весь остальной день граф не возобновлял первого разговора. Он просил
Анну Павловну играть на фортепиано, с восторгом хвалил ее игру, показывал ей
альбомы с рисунками, водил в свою картинную галерею, отбирал ей книги из
библиотеки. Узнавши, что она любит цветы, он сам повел ее в оранжереи, сам
вязал для нее из лучших цветов букеты, одним словом, сделался внимательным
родственником и больше ничего.
Часу в шестом вечера Анна Павловна начала собираться домой. При
прощании граф, как бы не могший выдержать своей роли, долго и долго целовал
ее руку, а потом почти умоляющим голосом просил дать ему прощальный поцелуй.
На этот раз Анна Павловна исполнила его желание почти с
неудовольствием. Провожая ее до крыльца, граф взял с нее честное слово
приехать к нему через неделю и обещался сам у них быть после первого визита
Задор-Мановского.
Анна Павловна уехала.
Граф остался один: наружное спокойствие, которое он умел выдержать в
присутствии Мановской, пропало.
"Что это значит, - думал он, - она не любит мужа - это видно, почему же
она отвергает и даже оскорбляется моими исканиями? Я ей не противен,
никакого чувства отвращения я не заметил в ней... напротив! Если я круто
повернул и если только это детская мораль, ребяческое предубеждение, то оно
должно пройти со временем. Да и что же может быть другое? Уж не любит ли она
кого-нибудь?"
На этой мысли граф остановился.