чь была
темная. Почти ощупью пробрался он на главную аллею и вошел на балкон, выход
на который был из гостиной, где увидел свечку на столе, Клеопатру
Николаевну, сидевшую на диване в спальном капоте, и Мановского, который был
в халате и ходил взад и вперед по комнате. Эльчанинов приложил ухо к
железной форточке в нижнем стекле и стал прислушиваться.
- Я вас прошу об одном, чтобы вы ушли, потому что он может проснуться и
прийти сюда же, - говорила Клеопатра Николаевна умоляющим голосом.
- Не придет: я его запер, - отвечал Мановский. - А мне надобно с вами
переговорить.
- Ну, говорите же по крайней мере, я вас слушаю, - отвечала Клеопатра
Николаевна и кокетливо завернулась в платок.
Эльчанинову показалось отвратительным это движение.
- А говорить то, что я из-за вас в петлю не полезу. Если вы ко мне так,
так и я к вам так. Считать тоже умеем. Свою седьмую часть вы давно продали.
Всего семьсот рублей платят за девушку в институт. Прочие доходы должны идти
для приращения детского капитала, следовательно... - говорил Мановский.
- Это ужасно! - воскликнула Клеопатра Николаевна, всплеснув руками.
Первым движением Эльчанинова было вступиться за бедную женщину и для
того войти в гостиную и раскроить стулом голову ее мучителю. С такого рода
намерением он соскочил с балкона, пробрался садом на крыльцо и вошел в
лакейскую; но тут мысли его пришли несколько в порядок, и он остановился:
вся сцена между хозяйкой и Мановским показалась ему гадка. Подумав немного,
он вынул из кармана клочок бумаги и написал: "Я все видел и могу только
пожалеть об вас; вам предстоит очень низко упасть. Удержитесь". Разбудив
потом лакея и велев ему отдать письмо барыне, когда она проснется, спросил
себе лошадь и через четверть часа скакал уже по дороге к своей усадьбе.
IX
В то же самое воскресенье, в которое, по воле судеб, моему герою
назначено было испытать столько разнообразно неприятных ощущений, граф,
начавший ждать Анну Павловну еще с десяти часов утра, ходил по своей
огромной гостиной. В костюме его была заметна изысканность и претензия на
моложавость: на нем был английского тонкого сукна довольно коротенький
сюртучок; нежный и мягкий платок, замысловато завязанный, огибал его шею;
две брильянтовые пуговицы застегивали батистовую рубашку с хитрейшими
складками. Жилет был из тонкого индийского кашемира; редкие волосы графа
были слегка и так искусно подвиты, что как будто бы они вились от природы.
Пробило двенадцать. Граф начинал ходить более и более беспокойными шагами,
посматривая по временам в окно.
Тихими шагами вошел Иван Александрыч, с ног до головы одетый в новое
платье, которое подарил ему Сапега, не могший видеть, по его словам, близ
себя человека в таком запачканном фраке. Граф молча кивнул племяннику
головой и протянул руку, которую тот схватил обеими руками и поцеловал с
благоговением. Улыбка презрения промелькнула в лице Сапеги, и он снова начал
ходить по комнате. Прошло еще четверть часа в молчании. Граф посмотрел в
окно.
- Что, если она не приедет! - сказал он как бы про себя.
- Приедет, ваше сиятельство, непременно приедет, - подхватил Иван
Александрыч.
- А ты почему знаешь?
- А уж знаю, ваше сиятельство, непременно приедет.
- Ничего ты не знаешь.
В это время
темная. Почти ощупью пробрался он на главную аллею и вошел на балкон, выход
на который был из гостиной, где увидел свечку на столе, Клеопатру
Николаевну, сидевшую на диване в спальном капоте, и Мановского, который был
в халате и ходил взад и вперед по комнате. Эльчанинов приложил ухо к
железной форточке в нижнем стекле и стал прислушиваться.
- Я вас прошу об одном, чтобы вы ушли, потому что он может проснуться и
прийти сюда же, - говорила Клеопатра Николаевна умоляющим голосом.
- Не придет: я его запер, - отвечал Мановский. - А мне надобно с вами
переговорить.
- Ну, говорите же по крайней мере, я вас слушаю, - отвечала Клеопатра
Николаевна и кокетливо завернулась в платок.
Эльчанинову показалось отвратительным это движение.
- А говорить то, что я из-за вас в петлю не полезу. Если вы ко мне так,
так и я к вам так. Считать тоже умеем. Свою седьмую часть вы давно продали.
Всего семьсот рублей платят за девушку в институт. Прочие доходы должны идти
для приращения детского капитала, следовательно... - говорил Мановский.
- Это ужасно! - воскликнула Клеопатра Николаевна, всплеснув руками.
Первым движением Эльчанинова было вступиться за бедную женщину и для
того войти в гостиную и раскроить стулом голову ее мучителю. С такого рода
намерением он соскочил с балкона, пробрался садом на крыльцо и вошел в
лакейскую; но тут мысли его пришли несколько в порядок, и он остановился:
вся сцена между хозяйкой и Мановским показалась ему гадка. Подумав немного,
он вынул из кармана клочок бумаги и написал: "Я все видел и могу только
пожалеть об вас; вам предстоит очень низко упасть. Удержитесь". Разбудив
потом лакея и велев ему отдать письмо барыне, когда она проснется, спросил
себе лошадь и через четверть часа скакал уже по дороге к своей усадьбе.
IX
В то же самое воскресенье, в которое, по воле судеб, моему герою
назначено было испытать столько разнообразно неприятных ощущений, граф,
начавший ждать Анну Павловну еще с десяти часов утра, ходил по своей
огромной гостиной. В костюме его была заметна изысканность и претензия на
моложавость: на нем был английского тонкого сукна довольно коротенький
сюртучок; нежный и мягкий платок, замысловато завязанный, огибал его шею;
две брильянтовые пуговицы застегивали батистовую рубашку с хитрейшими
складками. Жилет был из тонкого индийского кашемира; редкие волосы графа
были слегка и так искусно подвиты, что как будто бы они вились от природы.
Пробило двенадцать. Граф начинал ходить более и более беспокойными шагами,
посматривая по временам в окно.
Тихими шагами вошел Иван Александрыч, с ног до головы одетый в новое
платье, которое подарил ему Сапега, не могший видеть, по его словам, близ
себя человека в таком запачканном фраке. Граф молча кивнул племяннику
головой и протянул руку, которую тот схватил обеими руками и поцеловал с
благоговением. Улыбка презрения промелькнула в лице Сапеги, и он снова начал
ходить по комнате. Прошло еще четверть часа в молчании. Граф посмотрел в
окно.
- Что, если она не приедет! - сказал он как бы про себя.
- Приедет, ваше сиятельство, непременно приедет, - подхватил Иван
Александрыч.
- А ты почему знаешь?
- А уж знаю, ваше сиятельство, непременно приедет.
- Ничего ты не знаешь.
В это время