видел колоссальную фигуру Задор-Мановского,
который в широком суконном сюртуке сидел, развалившись в креслах; невдалеке
от него на диване сидела хозяйка. По расстроенному виду и беспокойству в
беспечном, по обыкновению, лице Клеопатры Николаевны нетрудно было
догадаться, что она имела неприятный для нее разговор с своим собеседником:
глаза ее были заплаканы. Задор-Мановский, видно, имел необыкновенную
способность всех женщин заставлять плакать.
При появлении Эльчанинова хозяйка издала восклицание.
- Боже мой! Monsieur Эльчанинов! - сказала она. - Так-то вы исполняете
ваше обещание, прекрасно!
- Извините меня, - начал Эльчанинов, не кланяясь Задор-Мановскому,
который в свою очередь не сделал ни малейшего движения. - Я не мог приехать,
потому что был болен. Но, кажется, и вы чем-то расстроены?
- Ах, у меня горе, Валерьян Александрыч: мой опекун помер.
- Опекун? Зачем у вас опекун?
- Опекун над имением моей дочери; вы не знаете, с какими это сопряжено
хлопотами. Нужно иметь другого; вот Михайло Егорыч, по своей доброте,
принимает уж на себя эту трудную обязанность.
- Напротив, я полагаю, приятную, - возразил Эльчанинов.
- Может быть, это вам так кажется; для меня ни то, ни другое... Я
назначен опекою, - проговорил Задор-Мановский.
- Что ж тут для вас, Клеопатра Николаевна, за хлопоты? - сказал
Эльчанинов. - Все равно, кто бы ни был.
Вдова вздохнула.
- Чем вы были больны? - спросила она, помолчав.
- Я был более расстроен, - отвечал Эльчанинов.
- Нельзя ли узнать, чем?
- Я полагаю, вы знаете.
Эльчанинов нарочно стал говорить намеками, чтобы досадить Мановскому,
которого он считал за обожателя вдовы.
- Нет, я не знаю, - сказала вдова.
- Ну, так я вам скажу.
- Когда же?
- Когда будем вдвоем.
Задор-Мановский поворотился в креслах.
- Позвольте мне остаться у вас ночевать, - сказал Эльчанинов, - я боюсь
волков ночью ехать домой.
- Даже прошу вас.
- Это не предосудительно по здешним понятиям?
- Нисколько... А вы, Михайло Егорыч?
- Ночую-с, - отвечал тот лаконически.
Разговор прекратился на несколько минут. Веселая и беспечная Клеопатра
Николаевна была решительно не в духе. Задор-Мановский сидел, потупя голову.
Эльчанинов придумывал средства, чем бы разбесить своего соперника: об Анне
Павловне... Увы!.. она не приходила ему в голову, и в Задор-Мановском он уже
видел в эту минуту не мужа ее, а искателя вдовы.
- Чем же вы занимались в это время? - спросила Клеопатра Николаевна.
- Думал, - отвечал Эльчанинов.
- О чем?
- О том, что наши северные женщины любят как-то холодно и расчетливо.
Они никогда, под влиянием страсти, не принесут ни одной жертвы, если только
тысячи обстоятельств не натолкнут их на то.
- Потому что северные женщины знают, как мало ценят их жертвы.
- Да потому жертвы мало и ценятся, что они приходят не от страсти, а от
случая.
- Я вас не понимаю.
- Извольте, объясню подробнее, - отвечал Эльчанинов. - Положим, что вы
полюбили бы человека; принесли бы вы ему жертву, не пройдя этой обычной
колеи вздохов, страданий, объяснений и тому подобного, а просто,
непосредственно отдались бы ему в полное обладание?
- Но надобно знать этого человека, - сказала вдова, несколько
покрасневши.
- Вы его знаете, как человека,
который в широком суконном сюртуке сидел, развалившись в креслах; невдалеке
от него на диване сидела хозяйка. По расстроенному виду и беспокойству в
беспечном, по обыкновению, лице Клеопатры Николаевны нетрудно было
догадаться, что она имела неприятный для нее разговор с своим собеседником:
глаза ее были заплаканы. Задор-Мановский, видно, имел необыкновенную
способность всех женщин заставлять плакать.
При появлении Эльчанинова хозяйка издала восклицание.
- Боже мой! Monsieur Эльчанинов! - сказала она. - Так-то вы исполняете
ваше обещание, прекрасно!
- Извините меня, - начал Эльчанинов, не кланяясь Задор-Мановскому,
который в свою очередь не сделал ни малейшего движения. - Я не мог приехать,
потому что был болен. Но, кажется, и вы чем-то расстроены?
- Ах, у меня горе, Валерьян Александрыч: мой опекун помер.
- Опекун? Зачем у вас опекун?
- Опекун над имением моей дочери; вы не знаете, с какими это сопряжено
хлопотами. Нужно иметь другого; вот Михайло Егорыч, по своей доброте,
принимает уж на себя эту трудную обязанность.
- Напротив, я полагаю, приятную, - возразил Эльчанинов.
- Может быть, это вам так кажется; для меня ни то, ни другое... Я
назначен опекою, - проговорил Задор-Мановский.
- Что ж тут для вас, Клеопатра Николаевна, за хлопоты? - сказал
Эльчанинов. - Все равно, кто бы ни был.
Вдова вздохнула.
- Чем вы были больны? - спросила она, помолчав.
- Я был более расстроен, - отвечал Эльчанинов.
- Нельзя ли узнать, чем?
- Я полагаю, вы знаете.
Эльчанинов нарочно стал говорить намеками, чтобы досадить Мановскому,
которого он считал за обожателя вдовы.
- Нет, я не знаю, - сказала вдова.
- Ну, так я вам скажу.
- Когда же?
- Когда будем вдвоем.
Задор-Мановский поворотился в креслах.
- Позвольте мне остаться у вас ночевать, - сказал Эльчанинов, - я боюсь
волков ночью ехать домой.
- Даже прошу вас.
- Это не предосудительно по здешним понятиям?
- Нисколько... А вы, Михайло Егорыч?
- Ночую-с, - отвечал тот лаконически.
Разговор прекратился на несколько минут. Веселая и беспечная Клеопатра
Николаевна была решительно не в духе. Задор-Мановский сидел, потупя голову.
Эльчанинов придумывал средства, чем бы разбесить своего соперника: об Анне
Павловне... Увы!.. она не приходила ему в голову, и в Задор-Мановском он уже
видел в эту минуту не мужа ее, а искателя вдовы.
- Чем же вы занимались в это время? - спросила Клеопатра Николаевна.
- Думал, - отвечал Эльчанинов.
- О чем?
- О том, что наши северные женщины любят как-то холодно и расчетливо.
Они никогда, под влиянием страсти, не принесут ни одной жертвы, если только
тысячи обстоятельств не натолкнут их на то.
- Потому что северные женщины знают, как мало ценят их жертвы.
- Да потому жертвы мало и ценятся, что они приходят не от страсти, а от
случая.
- Я вас не понимаю.
- Извольте, объясню подробнее, - отвечал Эльчанинов. - Положим, что вы
полюбили бы человека; принесли бы вы ему жертву, не пройдя этой обычной
колеи вздохов, страданий, объяснений и тому подобного, а просто,
непосредственно отдались бы ему в полное обладание?
- Но надобно знать этого человека, - сказала вдова, несколько
покрасневши.
- Вы его знаете, как человека,