ес как бы сам с собою, впрочем довольно громко,
Мановский.
Известие о приезде графа заняло всех. Во всю остальную часть обеда
только и говорили об нем. Граф Юрий Петрович Сапега был совсем большой барин
по породе, богатству и своему официальному положению, а по доброте его все
почти окружные помещики были или обязаны им, или надеялись быть обязанными.
Сверх того, может ли маленький человек не почувствовать живого интереса к
лицу важному. Все себе дали слово: на другой же день явиться к графу для
засвидетельствования глубочайшего почтения, и только четыре лица не
разделяли общего чувства; это были: Задор-Мановский, который, любя управлять
чужими мнениями, не любил их принимать от других; Анна Павловна, не
замечавшая и не видевшая ничего, что происходило вокруг нее; потом
Эльчанинов, которого в это время занимала какая-то мысль, - и, наконец,
вдова, любовавшаяся в молчании задумчивым лицом своего собеседника. Что
касается до Ивана Александрыча, то он был просто на небе. Все к нему
адресовались с вопросами, все желали говорить с ним. О такой минуте он давно
и постоянно мечтал. В околотке он был известен не столько под своим
собственным именем и фамилией, сколько под именем графского племянника, хотя
родство это было весьма сомнительно, и снискан некоторым вниманием Сапег он
собственно был за то, что еще в детстве рос у них в доме с предназначением
быть карликом; но так как вырос более, чем следовало, то и был отправлен
обратно в свою усадьбу с назначением пожизненной пенсии. Проживая таким
образом лет около двадцати в Боярщине, Иван Александрыч как будто не имел
личного существования, а был каким-то телеграфом, который разглашал
помещикам все, что делал его дядя в Петербурге или что делается в имении
дяди; какой блистательный бал давал его дядя, на котором один ужин стоил сто
тысяч, и, наконец, какую к нему самому пламенную любовь питает его дядюшка.
- "Да что ж вы не едете в Петербург?" - спрашивали его некоторые из соседей,
видя его очень небогатую жизнь, которую он вел в своей деревнюшке.
- А имение-то дяди? - отвечал Иван Александрыч, хотя при имении был
особый немец-управитель, который, говорят, даже не пускал и в усадьбу
племянника по каким-то личным неудовольствиям. Но возвращаюсь к рассказу
моему: после обеда Эльчанинов тотчас же отошел от вдовы; ему было досадно на
себя за несколько колких слов, которые он, по незнанию, сказал
Задор-Мановскому. "Мне бы надобно было с ним познакомиться, сойтись,
сделаться частым его гостем, а там и приятелем, а теперь... как теперь
поедешь с визитом? Впрочем, нельзя ли как-нибудь еще поправить, - думал он
сам с собою, - можно с ним опять заговорить, приласкаться, счесться дальним
родством и посмеяться даже над вдовой".
С этим намерением он вошел в гостиную. Первый предмет, представившийся
его глазам, был Задор-Мановский с картузом в руках. Он прощался с хозяином,
отговариваясь болезнью жены; невдалеке от него стояла Анна Павловна уже в
шляпке.
Все надежды рушились... Теперь прошу ожидать, когда удастся встретиться
с Мановским где-нибудь в доме. Он посмотрел на Анну Павловну, и ему
показалось, что ей тоже не хотелось уезжать. Как она была хороша в эту
минуту, и как позавидовал он ее мужу, который поедет вместе с нею вдвоем в
коляске, будет ласкать ее, поцелует, то
Мановский.
Известие о приезде графа заняло всех. Во всю остальную часть обеда
только и говорили об нем. Граф Юрий Петрович Сапега был совсем большой барин
по породе, богатству и своему официальному положению, а по доброте его все
почти окружные помещики были или обязаны им, или надеялись быть обязанными.
Сверх того, может ли маленький человек не почувствовать живого интереса к
лицу важному. Все себе дали слово: на другой же день явиться к графу для
засвидетельствования глубочайшего почтения, и только четыре лица не
разделяли общего чувства; это были: Задор-Мановский, который, любя управлять
чужими мнениями, не любил их принимать от других; Анна Павловна, не
замечавшая и не видевшая ничего, что происходило вокруг нее; потом
Эльчанинов, которого в это время занимала какая-то мысль, - и, наконец,
вдова, любовавшаяся в молчании задумчивым лицом своего собеседника. Что
касается до Ивана Александрыча, то он был просто на небе. Все к нему
адресовались с вопросами, все желали говорить с ним. О такой минуте он давно
и постоянно мечтал. В околотке он был известен не столько под своим
собственным именем и фамилией, сколько под именем графского племянника, хотя
родство это было весьма сомнительно, и снискан некоторым вниманием Сапег он
собственно был за то, что еще в детстве рос у них в доме с предназначением
быть карликом; но так как вырос более, чем следовало, то и был отправлен
обратно в свою усадьбу с назначением пожизненной пенсии. Проживая таким
образом лет около двадцати в Боярщине, Иван Александрыч как будто не имел
личного существования, а был каким-то телеграфом, который разглашал
помещикам все, что делал его дядя в Петербурге или что делается в имении
дяди; какой блистательный бал давал его дядя, на котором один ужин стоил сто
тысяч, и, наконец, какую к нему самому пламенную любовь питает его дядюшка.
- "Да что ж вы не едете в Петербург?" - спрашивали его некоторые из соседей,
видя его очень небогатую жизнь, которую он вел в своей деревнюшке.
- А имение-то дяди? - отвечал Иван Александрыч, хотя при имении был
особый немец-управитель, который, говорят, даже не пускал и в усадьбу
племянника по каким-то личным неудовольствиям. Но возвращаюсь к рассказу
моему: после обеда Эльчанинов тотчас же отошел от вдовы; ему было досадно на
себя за несколько колких слов, которые он, по незнанию, сказал
Задор-Мановскому. "Мне бы надобно было с ним познакомиться, сойтись,
сделаться частым его гостем, а там и приятелем, а теперь... как теперь
поедешь с визитом? Впрочем, нельзя ли как-нибудь еще поправить, - думал он
сам с собою, - можно с ним опять заговорить, приласкаться, счесться дальним
родством и посмеяться даже над вдовой".
С этим намерением он вошел в гостиную. Первый предмет, представившийся
его глазам, был Задор-Мановский с картузом в руках. Он прощался с хозяином,
отговариваясь болезнью жены; невдалеке от него стояла Анна Павловна уже в
шляпке.
Все надежды рушились... Теперь прошу ожидать, когда удастся встретиться
с Мановским где-нибудь в доме. Он посмотрел на Анну Павловну, и ему
показалось, что ей тоже не хотелось уезжать. Как она была хороша в эту
минуту, и как позавидовал он ее мужу, который поедет вместе с нею вдвоем в
коляске, будет ласкать ее, поцелует, то