учиться самым
разнородным наукам, учиться беспрестанно, работать все детство, работать всю
первую молодость, работать, начиная день, работать отдыхая; написать три
больших тома стихов по-русски, может быть, столько же на других языках; в
_свободное время_ переводить трагедии, русские трагедии, - и все для того,
чтобы умереть в семнадцать лет в бедности, в крайности, в неизвестности! {6}
В этом живом рассказе о неизвестных трудах, об этой глухой борьбе с
нуждою, об этой молодой жизни, испепелившейся в бесплодных усилиях, слышен
голос человека, способного чувствовать и понимать чужое горе. В этом
рассказе слышится страшный укор нашей жизни. Отчего девушка даровитая,
работающая изо всех сил, обладающая значительными сведениями, тратит время
на бесполезные стихи о Греции, не находит в русской жизни материалов для
своей деятельности и умирает беспомощная, непризнанная, никому не нужная,
никем и ничем не согретая?
Киреевский глубоко сочувствует тем постоянным огорчениям, которые
впечатлительная душа женщины испытывает ежеминутно при разнообразных
столкновениях с уродливыми явлениями _нашей_ жизни. Он понимает, что
женщина, одаренная живым эстетическим чувством, может и должна стремиться в
какую-нибудь более изящную и гармоническую среду.
Италия, кажется, сделалась ее вторым отечеством, - говорит он об одной
из наших писательниц, {7} - и, впрочем, кто знает? Может быть, необходимость
Италии есть общая, неизбежная судьба всех, имевших участь, ей подобную? Кто
из первых впечатлений узнал лучший мир на земле, мир прекрасного; чья душа,
от первого пробуждения в жизнь, была, так сказать, взлелеяна на цветах
искусств и образованности, в теплой итальянской атмосфере изящного; может
быть, для того уже нет жизни без Италии, и синее итальянское небо, и воздух
итальянский, исполненный солнца и музыки, и итальянский язык, проникнутый
всей прелестью неги и грации, и земля итальянская, усеянная великими
воспоминаниями, покрытая, зачарованная созданиями гениального творчества, -
может быть, все это становится уже не прихотью ума, но сердечною
необходимостью, единственным, неудушающим воздухом для души, избалованной
роскошью искусств и просвещения.
Любуясь изящным произведением, Киреевский невольно сравнивает гармонию
этого произведения с нестройностью окружающей жизни; он чувствует разлад,
существующий между миром мечты и миром серенькой действительности, и самое
эстетическое наслаждение переходит в тихое чувство грусти. "Все слишком
идеальное, - говорит он, - даже при светлой наружности, рождает в душе
печаль, оттененную каким-то магнетическим сочувствием; такова одинокая,
чистая песнь, прослышанная сквозь нестройный, се заглушающий шум; такова
жизнь девушки с душою пламенною, мечтательною, для которой из мира событий
существуют еще одни внутренние". Пожалуйста, гг. читатели, не
останавливайтесь на внешней сентиментальности, которою грешит это место;
вглядитесь в основную мысль, вникните в то настроение, которое выразилось в
этих тихих" излияниях грусти, поставьте себя на место Киреевского,
перенеситесь в его время, и вы увидите, что причины этой грусти были очень
реальные.
У Киреевского рассеяно в его статьях много замечательных мыслей; часто
литературная критика его отличается верностью эстетического чутья.
разнородным наукам, учиться беспрестанно, работать все детство, работать всю
первую молодость, работать, начиная день, работать отдыхая; написать три
больших тома стихов по-русски, может быть, столько же на других языках; в
_свободное время_ переводить трагедии, русские трагедии, - и все для того,
чтобы умереть в семнадцать лет в бедности, в крайности, в неизвестности! {6}
В этом живом рассказе о неизвестных трудах, об этой глухой борьбе с
нуждою, об этой молодой жизни, испепелившейся в бесплодных усилиях, слышен
голос человека, способного чувствовать и понимать чужое горе. В этом
рассказе слышится страшный укор нашей жизни. Отчего девушка даровитая,
работающая изо всех сил, обладающая значительными сведениями, тратит время
на бесполезные стихи о Греции, не находит в русской жизни материалов для
своей деятельности и умирает беспомощная, непризнанная, никому не нужная,
никем и ничем не согретая?
Киреевский глубоко сочувствует тем постоянным огорчениям, которые
впечатлительная душа женщины испытывает ежеминутно при разнообразных
столкновениях с уродливыми явлениями _нашей_ жизни. Он понимает, что
женщина, одаренная живым эстетическим чувством, может и должна стремиться в
какую-нибудь более изящную и гармоническую среду.
Италия, кажется, сделалась ее вторым отечеством, - говорит он об одной
из наших писательниц, {7} - и, впрочем, кто знает? Может быть, необходимость
Италии есть общая, неизбежная судьба всех, имевших участь, ей подобную? Кто
из первых впечатлений узнал лучший мир на земле, мир прекрасного; чья душа,
от первого пробуждения в жизнь, была, так сказать, взлелеяна на цветах
искусств и образованности, в теплой итальянской атмосфере изящного; может
быть, для того уже нет жизни без Италии, и синее итальянское небо, и воздух
итальянский, исполненный солнца и музыки, и итальянский язык, проникнутый
всей прелестью неги и грации, и земля итальянская, усеянная великими
воспоминаниями, покрытая, зачарованная созданиями гениального творчества, -
может быть, все это становится уже не прихотью ума, но сердечною
необходимостью, единственным, неудушающим воздухом для души, избалованной
роскошью искусств и просвещения.
Любуясь изящным произведением, Киреевский невольно сравнивает гармонию
этого произведения с нестройностью окружающей жизни; он чувствует разлад,
существующий между миром мечты и миром серенькой действительности, и самое
эстетическое наслаждение переходит в тихое чувство грусти. "Все слишком
идеальное, - говорит он, - даже при светлой наружности, рождает в душе
печаль, оттененную каким-то магнетическим сочувствием; такова одинокая,
чистая песнь, прослышанная сквозь нестройный, се заглушающий шум; такова
жизнь девушки с душою пламенною, мечтательною, для которой из мира событий
существуют еще одни внутренние". Пожалуйста, гг. читатели, не
останавливайтесь на внешней сентиментальности, которою грешит это место;
вглядитесь в основную мысль, вникните в то настроение, которое выразилось в
этих тихих" излияниях грусти, поставьте себя на место Киреевского,
перенеситесь в его время, и вы увидите, что причины этой грусти были очень
реальные.
У Киреевского рассеяно в его статьях много замечательных мыслей; часто
литературная критика его отличается верностью эстетического чутья.