ва, по моему мнению, выражают верный и беспощадный взгляд на
пустую жизнь нашего общества, на отсутствие и нем общих интересов, на узкую
ограниченность той сферы, в которой мы живем и стараемся действовать Ясно,
что Киреевский, выражая подобные мысли, не мирился с несовершенствами нашей
действительности и считал необходимым исправление этих недостатков. Причину
недостатков он видит в том, что "из-под европейского фрака выглядывает
остаток русского кафтана и что, обривши бороду, мы еще не умыли лица".
Средство исцеления заключается, по его мнению, в сближении с Европою, в
усвоения общечеловеческих идей, в уничтожении особенности и неподвижности.
Все эти идеи здравы и верны; в положительной их части, т. е. там, где
Киреевский указывает на то, что должно делать, можно заметить ту же
отвлеченную голословность, которую мы уже видели в статье "Девятнадцатый
век". Что же касается до отрицательной части, т. е. до перечисления
недостатков, то должно сознаться, что в ней много справедливого и даже
оригинального. Киреевский глубоко чувствовал безалаберность русской жизни, и
это чувство выразилось в его произведениях в очень разнообразных формах;
порою он является обличителем житейских нелепостей, порою выражает свое
сочувствие к тем лучшим единицам, которые страдают в душной атмосфере, порою
сам тоскливо стремится вон из действительности в мир мечты или в область
отвлеченного умозрения. В небольшой статье его "О русских писательницах"
можно найти несколько горячо прочувствованных страниц. Киреевский понимает,
что женщина, чувствующая потребность высказаться перед своими согражданами,
принуждена бороться в России со многими и положительными и отрицательными
препятствиями; он понимает, что труд женщины далеко не получил еще у нас
права гражданства, что женщина, предоставленная своим собственным силам,
принужденная преодолевать предубеждение одних, равнодушие других,
непонимание третьих, рискует умереть с голоду, несмотря ни на свою
даровитость, ни на свое образование, ни на искреннее стремление к честному и
общеполезному труду. Если этого уже нет теперь, если в наше время даровитая
писательница пользуется всеобщим уважением, то это было иначе в тридцатых
годах, когда писал Киреевский; тогда вообще круг читающей публики был
гораздо теснее, и, кроме того, предубеждение против литературного труда
женщины имело свое значение в обществе и в семействе. Вот, например, краткий
рассказ Киреевского об одном замечательном факте тогдашней литературы и
тогдашней жизни:
Недавно, - говорит он, - Российская академия издала стихотворения одной
русской писательницы, которой труды займут одно из первых мест между
произведениями наших дам-поэтов и которая до сих пор оставалась в
совершенной неизвестности. Судьба, кажется, отделила ее от людей какою-то
страшною бездною, так что, живя посреди их, посреди столицы, ни она их не
знала, ни они ее. Они оставили ее, не знаю для чего; она оставила их для
своей Греции, - для Греции, которая, кажется, одна наполняла все ее мечты и
чувства; по крайней мере о ней одной говорит каждый стих из нескольких
десятков тысяч, написанных ею. Странно: семнадцати лет, в России, девушка
бедная, бедная с всею своею ученостью! Знать восемь языков, с талантом
поэзии соединять талант живописи, музыки, танцеванья,
пустую жизнь нашего общества, на отсутствие и нем общих интересов, на узкую
ограниченность той сферы, в которой мы живем и стараемся действовать Ясно,
что Киреевский, выражая подобные мысли, не мирился с несовершенствами нашей
действительности и считал необходимым исправление этих недостатков. Причину
недостатков он видит в том, что "из-под европейского фрака выглядывает
остаток русского кафтана и что, обривши бороду, мы еще не умыли лица".
Средство исцеления заключается, по его мнению, в сближении с Европою, в
усвоения общечеловеческих идей, в уничтожении особенности и неподвижности.
Все эти идеи здравы и верны; в положительной их части, т. е. там, где
Киреевский указывает на то, что должно делать, можно заметить ту же
отвлеченную голословность, которую мы уже видели в статье "Девятнадцатый
век". Что же касается до отрицательной части, т. е. до перечисления
недостатков, то должно сознаться, что в ней много справедливого и даже
оригинального. Киреевский глубоко чувствовал безалаберность русской жизни, и
это чувство выразилось в его произведениях в очень разнообразных формах;
порою он является обличителем житейских нелепостей, порою выражает свое
сочувствие к тем лучшим единицам, которые страдают в душной атмосфере, порою
сам тоскливо стремится вон из действительности в мир мечты или в область
отвлеченного умозрения. В небольшой статье его "О русских писательницах"
можно найти несколько горячо прочувствованных страниц. Киреевский понимает,
что женщина, чувствующая потребность высказаться перед своими согражданами,
принуждена бороться в России со многими и положительными и отрицательными
препятствиями; он понимает, что труд женщины далеко не получил еще у нас
права гражданства, что женщина, предоставленная своим собственным силам,
принужденная преодолевать предубеждение одних, равнодушие других,
непонимание третьих, рискует умереть с голоду, несмотря ни на свою
даровитость, ни на свое образование, ни на искреннее стремление к честному и
общеполезному труду. Если этого уже нет теперь, если в наше время даровитая
писательница пользуется всеобщим уважением, то это было иначе в тридцатых
годах, когда писал Киреевский; тогда вообще круг читающей публики был
гораздо теснее, и, кроме того, предубеждение против литературного труда
женщины имело свое значение в обществе и в семействе. Вот, например, краткий
рассказ Киреевского об одном замечательном факте тогдашней литературы и
тогдашней жизни:
Недавно, - говорит он, - Российская академия издала стихотворения одной
русской писательницы, которой труды займут одно из первых мест между
произведениями наших дам-поэтов и которая до сих пор оставалась в
совершенной неизвестности. Судьба, кажется, отделила ее от людей какою-то
страшною бездною, так что, живя посреди их, посреди столицы, ни она их не
знала, ни они ее. Они оставили ее, не знаю для чего; она оставила их для
своей Греции, - для Греции, которая, кажется, одна наполняла все ее мечты и
чувства; по крайней мере о ней одной говорит каждый стих из нескольких
десятков тысяч, написанных ею. Странно: семнадцати лет, в России, девушка
бедная, бедная с всею своею ученостью! Знать восемь языков, с талантом
поэзии соединять талант живописи, музыки, танцеванья,