ным шагом вперед; я скажу с
своей стороны, что это изменение было глубоким и окончательным падением.
Обо многих людях, шедших по тому пути, по которому пошел Киреевский,
можно сказать просто: туда им и дорога! Но о Киреевском нельзя не пожалеть,
как нельзя, например, не пожалеть о Гоголе. Несмотря на то, что его ум
никогда не дошел до самоосвобождения, ему невозможно отказать в значительной
степени даровитости. Он не доводит никакой идеи до последних пределов, но в
диалектическом развитии этой идеи он всегда обнаруживает гибкость ума и
логическую находчивость. Логика Киреевского скована пристрастиями и
предрассудками, но, отстаивая эти пристрастия и предрассудки, он пускает в
ход самые разнообразные диалектические приемы и действует на читателя не
силою последовательности, а разнообразием и наглядностью аргументов. Он не
мыслитель; он просто человек, горячо чувствующий и старающийся убедить
читателя в нормальности и законности своих симпатий. Люди, одаренные от
природы непобедимою логикою здравого смысла, конечно, увидят, к чему
клонятся усилия Киреевского, и не поддадутся ни его доводам, ни теплоте
чувства, разлитого в его статьях.
Что же касается до людей слабых, чувствительных и способных увлекаться,
то на них могут подействовать в высшей степени - - тенденции Киреевского,
прикрытые приличною литературною формою, соглашенные наружным образом с
интересами гуманного развития и подкрашенные научными терминами и именами
новейших философов.
Когда Киреевский толкует об общих исторических вопросах, о потребностях
народа и человечества, тогда он оказывается совершенно не на своем месте. У
него не хватает широты взгляда и силы ума, для того чтобы охватить подобные
вопросы во всем их величии и чтобы, обсуживая их, не забиться в какую-нибудь
трущобу, из которой нет выхода на свежий воздух. Об Европе и о России он
судит вкривь и вкось, не зная фактов, не понимая их и стараясь доказать
всему читающему миру, что и философия, и история, и политика нуждаются для
своего оживления именно в тех понятиях, которые были привиты ему самому. Тот
же Киреевский, имея дело с частным вопросом, с небольшим явлением, не
превышающим понимания обыкновенного человека, оказывается очень тонким
ценителем, очень остроумным критиком и беспристрастным судьею.
В его мелких статьях рассыпано много удачных замечаний о нашей
вседневной жизни, об уродливых и смешных явлениях, встречающихся на каждом
шагу в нашем несложившемся обществе. Вот, например, что говорит Киреевский в
своей статье "Горе от ума" на московском театре":
Философия Фамусова и теперь еще кружит нам головы; мы и теперь, так же
как в его время, хлопочем и суетимся из ничего, кланяемся и унижаемся
бескорыстно, только из удовольствия кланяться; ведем жизнь без цели, без
смысла; сходимся с людьми без участия, расходимся без Сожаления; ищем:
наслаждений минутных и не умеем наслаждаться. И теперь, так же как при
Фамусове, дома наши равно открыты для всех: для званых и незваных, для
честных и для подлецов. Связи наши составляются не сходством мнений, не
сообразностью характеров, не одинаковою целью в жизни и даже не сходством
нравственных правил; ко всему этому мы совершенно равнодушны. Случай нас
сводит, случай разводит и снова сближает без всяких последствий, без всякого
значения.
Эти сло
своей стороны, что это изменение было глубоким и окончательным падением.
Обо многих людях, шедших по тому пути, по которому пошел Киреевский,
можно сказать просто: туда им и дорога! Но о Киреевском нельзя не пожалеть,
как нельзя, например, не пожалеть о Гоголе. Несмотря на то, что его ум
никогда не дошел до самоосвобождения, ему невозможно отказать в значительной
степени даровитости. Он не доводит никакой идеи до последних пределов, но в
диалектическом развитии этой идеи он всегда обнаруживает гибкость ума и
логическую находчивость. Логика Киреевского скована пристрастиями и
предрассудками, но, отстаивая эти пристрастия и предрассудки, он пускает в
ход самые разнообразные диалектические приемы и действует на читателя не
силою последовательности, а разнообразием и наглядностью аргументов. Он не
мыслитель; он просто человек, горячо чувствующий и старающийся убедить
читателя в нормальности и законности своих симпатий. Люди, одаренные от
природы непобедимою логикою здравого смысла, конечно, увидят, к чему
клонятся усилия Киреевского, и не поддадутся ни его доводам, ни теплоте
чувства, разлитого в его статьях.
Что же касается до людей слабых, чувствительных и способных увлекаться,
то на них могут подействовать в высшей степени - - тенденции Киреевского,
прикрытые приличною литературною формою, соглашенные наружным образом с
интересами гуманного развития и подкрашенные научными терминами и именами
новейших философов.
Когда Киреевский толкует об общих исторических вопросах, о потребностях
народа и человечества, тогда он оказывается совершенно не на своем месте. У
него не хватает широты взгляда и силы ума, для того чтобы охватить подобные
вопросы во всем их величии и чтобы, обсуживая их, не забиться в какую-нибудь
трущобу, из которой нет выхода на свежий воздух. Об Европе и о России он
судит вкривь и вкось, не зная фактов, не понимая их и стараясь доказать
всему читающему миру, что и философия, и история, и политика нуждаются для
своего оживления именно в тех понятиях, которые были привиты ему самому. Тот
же Киреевский, имея дело с частным вопросом, с небольшим явлением, не
превышающим понимания обыкновенного человека, оказывается очень тонким
ценителем, очень остроумным критиком и беспристрастным судьею.
В его мелких статьях рассыпано много удачных замечаний о нашей
вседневной жизни, об уродливых и смешных явлениях, встречающихся на каждом
шагу в нашем несложившемся обществе. Вот, например, что говорит Киреевский в
своей статье "Горе от ума" на московском театре":
Философия Фамусова и теперь еще кружит нам головы; мы и теперь, так же
как в его время, хлопочем и суетимся из ничего, кланяемся и унижаемся
бескорыстно, только из удовольствия кланяться; ведем жизнь без цели, без
смысла; сходимся с людьми без участия, расходимся без Сожаления; ищем:
наслаждений минутных и не умеем наслаждаться. И теперь, так же как при
Фамусове, дома наши равно открыты для всех: для званых и незваных, для
честных и для подлецов. Связи наши составляются не сходством мнений, не
сообразностью характеров, не одинаковою целью в жизни и даже не сходством
нравственных правил; ко всему этому мы совершенно равнодушны. Случай нас
сводит, случай разводит и снова сближает без всяких последствий, без всякого
значения.
Эти сло