ля выписками, но мне хотелось дать возможно
полное понятие о светлой стороне литературной деятельности Киреевского. В
этой светлой стороне отразилась способность сочувствовать всем человеческим
ощущениям и понимать чувством все человеческие слабости и страдания.
Киреевский родился художником и, неизвестно почему, вообразил себя
мыслителем. Он впечатлителен, восприимчив, отзывчив, способ подчиняться
чужому влиянию, увлекаться чужими идеями; у него нет умственной
самобытности; он постоянно отражает в себе идеи симпатии той среды, в
которой он живет и которую любит. Бывши юношею, он жил тем, что было
втолковано ему в детстве; поехавши за границу, он увлекся "первоклассными
умами" Европы и начал стремиться к западному просвещению, которое было
известно ему как-то понаслышке да по философским трактатам Гегеля и
Шеллинга. Воротившись на родину и заслышав гул московских! колоколов, он
крепко прирос к той родимой почве, о которой убивается журнал "Время", {8} и
вообразил себя представителем славянского любомудрия, необходимого для
спасения разлагающегося Запада. Но, как ни глубоко было заблуждение
Киреевского, оно органически вытекало из основных свойств его характера, из
тех самых свойств, которые выразились в нескольких блестящих мыслях и в
нескольких горячо прочувствованных страницах.
Вот, видите ли, есть люди, которые не могут смотреть хладнокровным
критическим взглядом на все, что их окружает; им необходимо горячо любить,
горячо отдаваться чему-нибудь, с полным самоотвержением служить
какому-нибудь принципу или даже какому-нибудь лицу. Когда эти люди успевают
обречь себя на служение какой-нибудь великой, истинной идее, тогда они
совершают великие подвиги, становятся благодетелями своего народа и
заслуживают признательность современников и потомков. Когда же они ошибаются
в выборе своего кумира, тогда они делаются беспутными людьми, поступают в
число гасильников и становятся тем опаснее, чем ревностнее и чистосердечнее
увлекаются своею привязанностью к превратной идее. Киреевский чувствовал,
что многие потребности просвещенного ума не находят себе удовлетворения, что
многие обыденные явления оскорбляют человеческое чувство. Что же оставалось
ему делать в таком положении? Оставалось бороться против тех сторон жизни,
которые можно было изменить, и мириться с тем, что было не под силу
отдельному человеку. Мирясь с явлениями жизни чисто внешним образом, надо
было оградить самого себя от развращающего влияния этой жизни. Надо было,
отказываясь от фактической борьбы, оставаться настороже и хранить свою
умственную самостоятельность среди хаоса невежества, насилия и
предрассудков. Но жить таким образом, без деятельной борьбы и без страстных
привязанностей, значило жить чистым отрицанием, не верить ни в себя, ни в
других, ни в идею, сознавая безотрадность настоящего я сомневаясь в
возможности лучшего будущего. Остановиться на таком печальном воззрении на
жизнь способны очень немногие люди; чтобы ужиться с чистым сомнением в
области науки и жизни, надо обладать значительною трезвостью ума и
недюжинною твердостью характера. Но у Киреевского не было ни того, ни
другого; страдая от особенностей жизни, он не мог ни свыкнуться с этими
особенностями, ни выстрадать себе полное равнодушие к
полное понятие о светлой стороне литературной деятельности Киреевского. В
этой светлой стороне отразилась способность сочувствовать всем человеческим
ощущениям и понимать чувством все человеческие слабости и страдания.
Киреевский родился художником и, неизвестно почему, вообразил себя
мыслителем. Он впечатлителен, восприимчив, отзывчив, способ подчиняться
чужому влиянию, увлекаться чужими идеями; у него нет умственной
самобытности; он постоянно отражает в себе идеи симпатии той среды, в
которой он живет и которую любит. Бывши юношею, он жил тем, что было
втолковано ему в детстве; поехавши за границу, он увлекся "первоклассными
умами" Европы и начал стремиться к западному просвещению, которое было
известно ему как-то понаслышке да по философским трактатам Гегеля и
Шеллинга. Воротившись на родину и заслышав гул московских! колоколов, он
крепко прирос к той родимой почве, о которой убивается журнал "Время", {8} и
вообразил себя представителем славянского любомудрия, необходимого для
спасения разлагающегося Запада. Но, как ни глубоко было заблуждение
Киреевского, оно органически вытекало из основных свойств его характера, из
тех самых свойств, которые выразились в нескольких блестящих мыслях и в
нескольких горячо прочувствованных страницах.
Вот, видите ли, есть люди, которые не могут смотреть хладнокровным
критическим взглядом на все, что их окружает; им необходимо горячо любить,
горячо отдаваться чему-нибудь, с полным самоотвержением служить
какому-нибудь принципу или даже какому-нибудь лицу. Когда эти люди успевают
обречь себя на служение какой-нибудь великой, истинной идее, тогда они
совершают великие подвиги, становятся благодетелями своего народа и
заслуживают признательность современников и потомков. Когда же они ошибаются
в выборе своего кумира, тогда они делаются беспутными людьми, поступают в
число гасильников и становятся тем опаснее, чем ревностнее и чистосердечнее
увлекаются своею привязанностью к превратной идее. Киреевский чувствовал,
что многие потребности просвещенного ума не находят себе удовлетворения, что
многие обыденные явления оскорбляют человеческое чувство. Что же оставалось
ему делать в таком положении? Оставалось бороться против тех сторон жизни,
которые можно было изменить, и мириться с тем, что было не под силу
отдельному человеку. Мирясь с явлениями жизни чисто внешним образом, надо
было оградить самого себя от развращающего влияния этой жизни. Надо было,
отказываясь от фактической борьбы, оставаться настороже и хранить свою
умственную самостоятельность среди хаоса невежества, насилия и
предрассудков. Но жить таким образом, без деятельной борьбы и без страстных
привязанностей, значило жить чистым отрицанием, не верить ни в себя, ни в
других, ни в идею, сознавая безотрадность настоящего я сомневаясь в
возможности лучшего будущего. Остановиться на таком печальном воззрении на
жизнь способны очень немногие люди; чтобы ужиться с чистым сомнением в
области науки и жизни, надо обладать значительною трезвостью ума и
недюжинною твердостью характера. Но у Киреевского не было ни того, ни
другого; страдая от особенностей жизни, он не мог ни свыкнуться с этими
особенностями, ни выстрадать себе полное равнодушие к