ми как перед вожаками европейской мысли, любуется ими как цветом и
надеждою европейской цивилизации. Замечательно, что масса читателей
обыкновенно сочувствует мыслителю только в каком-нибудь одном, часто очень
узком, часто чрезвычайно широком применении его идеи. Масса берет только
практический вывод и обыкновенно делает этот вывод так смело и так резко,
что сам мыслитель пугается и пятится назад. Анабаптисты и крестьянские войны
были практическим выводом идей Лютера и Меланхтона, и Лютер вместе с
Меланхтоном испугались и прокляли свое собственное дело. Так же точно
Гегель, Шеллинг и все прочие предводители "немецкого любомудрия" прокляли бы
те неожиданные выводы, которые делает Киреевский на основании их идей и их
деятельности. Этим "первоклассным" умам Европы пришлось бы краснеть от стыда
и досады, если бы они узнали, что их в России гладят по головке за то, что
они показали неудовлетворительность чистого разума, составили реакцию против
энциклопедистов XVIII века и, таким образом, натолкнули европейский Запад на
возвратный путь. - - Киреевский как мягкосердный московский юноша, сросшийся
с идеями своего родимого города, увидал и понял в немецких философах только
то, что имело сходство с его стремлениями. Чтобы согласить свое уважение к
первоклассным умам Европы с своею слепою привязанностью к тому, что
толковали ему с детства маменька да нянюшка, Киреевский употребил довольно
ловкий маневр: Киреевский говорит, что Гегель тем велик и полезен, что,
доведя рационализм до крайних пределов, он показал недостаточность чистого
разума и убедил людей в необходимости искать других источников познания,
"очистил дорогу к храму живой мудрости". Вот, думает Киреевский, Запад
увидал, что на своих философах далеко не уедешь; вот он погорюет, погорюет,
да и обратится к нам за советом, а мы, конечно, дадим ему совет в московском
духе; {4} Запад прислушается, увидит, что это "добро зело", скажет, подобно
князю Владимиру, что, отведав сладкого, уже не хочешь горького, и заживем мы
с Западом душа в душу, как жили с ним с лишком лет тысячу тому назад. В
таких-то красках рисуются Киреевскому будущие отношения между цивилизациями
России и Европы. Эти краски в его статье "Девятнадцатый век" положены так
легко, что они проходят незаметными для невнимательного читателя; Киреевский
в этой статье напирает всего больше на то, что мы должны сближаться с
Европою и заимствовать у нее образованность, но за этими словами слышится
тайная надежда: будет и на нашей улице праздник; придет к нам Европа просить
ума-разума, и мы великодушно поделимся с нею нашими духовными благами. В
статье "Девятнадцатый век" выражались, таким образом, два главные момента
умственной жизни Киреевского: на эту статью положили свою печать детство
Киреевского и его путешествие за границу; первое отразилось в теплоте
чувства и в робости мысли, второе - в искреннем, но голословном и не
объясненном сочувствии к европейской цивилизации. Чему сочувствует
Киреевский - мы не видим. На что ему нужна Европа - не понимаем. Словом, во
всей статье переплетается московский сентиментализм с каким-то сердечным
влечением к европейскому Западу. При этом должно заметить, что это
неопределенное, сердечное влечение не имеет ничего общего с сознательным
уважением зрелого человека к оцененной и проверенной идее.
III
Ес
надеждою европейской цивилизации. Замечательно, что масса читателей
обыкновенно сочувствует мыслителю только в каком-нибудь одном, часто очень
узком, часто чрезвычайно широком применении его идеи. Масса берет только
практический вывод и обыкновенно делает этот вывод так смело и так резко,
что сам мыслитель пугается и пятится назад. Анабаптисты и крестьянские войны
были практическим выводом идей Лютера и Меланхтона, и Лютер вместе с
Меланхтоном испугались и прокляли свое собственное дело. Так же точно
Гегель, Шеллинг и все прочие предводители "немецкого любомудрия" прокляли бы
те неожиданные выводы, которые делает Киреевский на основании их идей и их
деятельности. Этим "первоклассным" умам Европы пришлось бы краснеть от стыда
и досады, если бы они узнали, что их в России гладят по головке за то, что
они показали неудовлетворительность чистого разума, составили реакцию против
энциклопедистов XVIII века и, таким образом, натолкнули европейский Запад на
возвратный путь. - - Киреевский как мягкосердный московский юноша, сросшийся
с идеями своего родимого города, увидал и понял в немецких философах только
то, что имело сходство с его стремлениями. Чтобы согласить свое уважение к
первоклассным умам Европы с своею слепою привязанностью к тому, что
толковали ему с детства маменька да нянюшка, Киреевский употребил довольно
ловкий маневр: Киреевский говорит, что Гегель тем велик и полезен, что,
доведя рационализм до крайних пределов, он показал недостаточность чистого
разума и убедил людей в необходимости искать других источников познания,
"очистил дорогу к храму живой мудрости". Вот, думает Киреевский, Запад
увидал, что на своих философах далеко не уедешь; вот он погорюет, погорюет,
да и обратится к нам за советом, а мы, конечно, дадим ему совет в московском
духе; {4} Запад прислушается, увидит, что это "добро зело", скажет, подобно
князю Владимиру, что, отведав сладкого, уже не хочешь горького, и заживем мы
с Западом душа в душу, как жили с ним с лишком лет тысячу тому назад. В
таких-то красках рисуются Киреевскому будущие отношения между цивилизациями
России и Европы. Эти краски в его статье "Девятнадцатый век" положены так
легко, что они проходят незаметными для невнимательного читателя; Киреевский
в этой статье напирает всего больше на то, что мы должны сближаться с
Европою и заимствовать у нее образованность, но за этими словами слышится
тайная надежда: будет и на нашей улице праздник; придет к нам Европа просить
ума-разума, и мы великодушно поделимся с нею нашими духовными благами. В
статье "Девятнадцатый век" выражались, таким образом, два главные момента
умственной жизни Киреевского: на эту статью положили свою печать детство
Киреевского и его путешествие за границу; первое отразилось в теплоте
чувства и в робости мысли, второе - в искреннем, но голословном и не
объясненном сочувствии к европейской цивилизации. Чему сочувствует
Киреевский - мы не видим. На что ему нужна Европа - не понимаем. Словом, во
всей статье переплетается московский сентиментализм с каким-то сердечным
влечением к европейскому Западу. При этом должно заметить, что это
неопределенное, сердечное влечение не имеет ничего общего с сознательным
уважением зрелого человека к оцененной и проверенной идее.
III
Ес