самом же деле в его статье, кроме внешнего
тона, нет ничего солидного и основательного; он берет из Гизо (не указывая
на источник) его мнение о том, что европейская цивилизация сложилась из трех
элементов: из остатков классического мира, из христианства и из германского
варварства, и на эту тему начинает разыгрывать вариации очень однообразные,
утомительные и бесполезные. Ни одна реальная сторона европейской жизни не
затронута в этой характеристике девятнадцатого века. Мы не видим даже в
общих чертах, как живут люди в Европе, как смотрят друг на друга различные
сословия, к чему стремятся отдельные личности и целые партии, какие
потребности жизни отражаются в литературе. Видно, что благоговение
Киреевского перед первоклассными умами Европы еще продолжается; ему нет дела
до того, что ест французский блузник, {3} нет дела до того, что говорит на
своем митинге английский ремесленник, нет дела до того, как богатая
буржуазия эксплуатирует пролетариев и как буржуа, хозяин в своем доме и в
своей семье, давит индивидуальное развитие своих сыновей и дочерей; бытовые
вопросы, возникающие в европейской жизни и составляющие ее животрепещущий и
общечеловеческий интерес, проходят мимо его просвещенного ума, занятого
недосягаемо высокими интересами и аристократическими идеальными
стремлениями. Продолжая восхищаться первоклассными умами Европы, Киреевский,
очевидно, думает, что эти-то первоклассные умы, т. е. дюжины две немецких
профессоров философии, олицетворяют в своих особах самые характерные моменты
европейской цивилизации. Киреевскому кажется, что мысль Шеллинга о сущности
истинного познания имеет мировое значение и что, высказавши эту мысль в
научной форме, Шеллинг сделал истинно великое. открытие, просто вконец
разодолжил все человечество. Придавая такое колоссальное значение немецкой
умозрительной философии, Киреевский, конечно, забывает, что вряд ли одна
сотая часть всего населения Западной Европы интересуется диалектическими
построениями немецких профессоров и что даже эта сотая не выносит для себя
из этих диалектических построений ничего существенного. Если под именем
цивилизации подразумевать те формы, в которые укладывается жизнь отдельного
человека и народа, то умозрительная философия получит право участвовать в
картине цивилизации настолько, насколько она содействует развитию и
изменению бытовых форм и жизненных отношений. В этом случае она
электрическим током проходит через тысячи работающих голов; когда же эта
умозрительная философия ограничивается построением формул, тогда она
оставляется на долю досужим людям, которых не помяла железная рука
вседневной заботы и которым приятно носиться в отвлеченных пространствах,
вместо того чтобы смотреть на горе окружающих людей и помогать им делом и
советом.
Умозрительная философия - пустая трата умственных сил, бесцельная
роскошь, которая всегда останется непонятною для толпы, нуждающейся в
насущном хлебе. Этого не понимали ни Гегель, ни Шеллинг, этого, конечно, не
понял и Киреевский. Вместо того чтобы взглянуть на умозрительную философию
как на хроническое поветрие, как на болезненный нарост, развившийся
вследствие того, что живые силы, стремившиеся к практической деятельности,
были насильственно сдавлены и задержаны, Киреевский преклоняется перед
философа
тона, нет ничего солидного и основательного; он берет из Гизо (не указывая
на источник) его мнение о том, что европейская цивилизация сложилась из трех
элементов: из остатков классического мира, из христианства и из германского
варварства, и на эту тему начинает разыгрывать вариации очень однообразные,
утомительные и бесполезные. Ни одна реальная сторона европейской жизни не
затронута в этой характеристике девятнадцатого века. Мы не видим даже в
общих чертах, как живут люди в Европе, как смотрят друг на друга различные
сословия, к чему стремятся отдельные личности и целые партии, какие
потребности жизни отражаются в литературе. Видно, что благоговение
Киреевского перед первоклассными умами Европы еще продолжается; ему нет дела
до того, что ест французский блузник, {3} нет дела до того, что говорит на
своем митинге английский ремесленник, нет дела до того, как богатая
буржуазия эксплуатирует пролетариев и как буржуа, хозяин в своем доме и в
своей семье, давит индивидуальное развитие своих сыновей и дочерей; бытовые
вопросы, возникающие в европейской жизни и составляющие ее животрепещущий и
общечеловеческий интерес, проходят мимо его просвещенного ума, занятого
недосягаемо высокими интересами и аристократическими идеальными
стремлениями. Продолжая восхищаться первоклассными умами Европы, Киреевский,
очевидно, думает, что эти-то первоклассные умы, т. е. дюжины две немецких
профессоров философии, олицетворяют в своих особах самые характерные моменты
европейской цивилизации. Киреевскому кажется, что мысль Шеллинга о сущности
истинного познания имеет мировое значение и что, высказавши эту мысль в
научной форме, Шеллинг сделал истинно великое. открытие, просто вконец
разодолжил все человечество. Придавая такое колоссальное значение немецкой
умозрительной философии, Киреевский, конечно, забывает, что вряд ли одна
сотая часть всего населения Западной Европы интересуется диалектическими
построениями немецких профессоров и что даже эта сотая не выносит для себя
из этих диалектических построений ничего существенного. Если под именем
цивилизации подразумевать те формы, в которые укладывается жизнь отдельного
человека и народа, то умозрительная философия получит право участвовать в
картине цивилизации настолько, насколько она содействует развитию и
изменению бытовых форм и жизненных отношений. В этом случае она
электрическим током проходит через тысячи работающих голов; когда же эта
умозрительная философия ограничивается построением формул, тогда она
оставляется на долю досужим людям, которых не помяла железная рука
вседневной заботы и которым приятно носиться в отвлеченных пространствах,
вместо того чтобы смотреть на горе окружающих людей и помогать им делом и
советом.
Умозрительная философия - пустая трата умственных сил, бесцельная
роскошь, которая всегда останется непонятною для толпы, нуждающейся в
насущном хлебе. Этого не понимали ни Гегель, ни Шеллинг, этого, конечно, не
понял и Киреевский. Вместо того чтобы взглянуть на умозрительную философию
как на хроническое поветрие, как на болезненный нарост, развившийся
вследствие того, что живые силы, стремившиеся к практической деятельности,
были насильственно сдавлены и задержаны, Киреевский преклоняется перед
философа