еподавания, и между тем
сам оставался неразвитым, наивным ребенком, не умевшим ни на минуту
возвыситься над воззрениями папеньки и маменьки.
Слушая лекции Шлейермахера, профессора теологии, Киреевский находил,
что Шлейермахер слишком много рассуждает и что современному мыслителю
следует воздерживаться от анализа подробностей. Избавляю себя от обязанности
выписывать то место, в котором Киреевский произносит суждение над
Шлейермахером, и прошу читателей моих, желающих познакомиться с этим
суждением, пробежать в I томе 42-ю страницу материалов. {1}
В Берлине Киреевский познакомился с Гегелем, и на него сильно
подействовала чарующая мысль, что он окружен первоклассными умами Европы; он
выразил эту мысль в письмах на родину; с первоклассными умами он говорил "о
политике, о философии, о религии, о поэзии"; как на него подействовали
суждения первоклассных умов об этих высоких предметах, он не пишет. Развивал
ли он сам перед ними свои наивно-ребяческие понятия и нравилось ли им его
нетронутое простодушие, он также не сообщает. Сношения Киреевского с Гегелем
и его знакомыми продолжались очень недолго н поэтому не успели произвести
прочного впечатления. Киреевский с любопытством осмотрел мнения
первоклассных умов, как осматривают диковинки какого-нибудь музеума, и
оставил эти мнения нетронутыми, вероятно потому, что они резко расходились с
его стремлениями и казались ему непригодными для жизни.
В конце 1830 года Киреевский возвратился в Россию. Впечатления его
заграничной жизни глубоко запали в его восприимчивый ум и выразились в
искреннем сочувствии к западному просвещению, в сильном желании провести в
русскую жизнь начала лучшей цивилизации. В течение 1831 года он собрал
материалы для издания журнала, составил себе круг сотрудников и в 1832 году
выпустил в свет две первые книжки журнала "Европеец". {2} Сочувствие
Киреевского к западному просвещению обнаружилось в его статье "Девятнадцатый
век", открывшей собою его журнал и выразившей в общих чертах ту программу,
которой намерен был следовать издатель. В этой статье проведена мысль о
необходимости постоянного умственного общения между Европою и Россиею. "Ибо
просвещение одинокое, - говорит Киреевский, - китайски отделенное, должно
быть и китайски ограниченное: в нем нет жизни, нет блага, ибо нет
прогрессии, нет того успеха, который добывается только совокупными усилиями
человечества". В этой статье можно заметить только один существенно важный
недостаток - крайнюю голословность и бездоказательность. В подтверждение
своих идей Киреевский не приводит ни одного факта. Вся статья вертится на
отвлеченных умозрениях; Киреевский составляет себе какую-то химическую
формулу европейской образованности и потом, отвернувшись от действительных
фактов, смотрит только на эту формулу, передвигает и перетасовывает ее
ингредиенты и подводит такие итоги, которые столько же похожи на
действительность, сколько список примет, означенных в отпускном билете,
похож на живого владетеля этой бумаги. Все сочувствие Киреевского к
европейской цивилизации улетучивается в общих местах и в фразах; если оно не
выражается в междометиях и восклицаниях, то это происходит единственно
оттого, что Киреевский старается везде выдерживать тон серьезного и
основательного мыслителя. На
сам оставался неразвитым, наивным ребенком, не умевшим ни на минуту
возвыситься над воззрениями папеньки и маменьки.
Слушая лекции Шлейермахера, профессора теологии, Киреевский находил,
что Шлейермахер слишком много рассуждает и что современному мыслителю
следует воздерживаться от анализа подробностей. Избавляю себя от обязанности
выписывать то место, в котором Киреевский произносит суждение над
Шлейермахером, и прошу читателей моих, желающих познакомиться с этим
суждением, пробежать в I томе 42-ю страницу материалов. {1}
В Берлине Киреевский познакомился с Гегелем, и на него сильно
подействовала чарующая мысль, что он окружен первоклассными умами Европы; он
выразил эту мысль в письмах на родину; с первоклассными умами он говорил "о
политике, о философии, о религии, о поэзии"; как на него подействовали
суждения первоклассных умов об этих высоких предметах, он не пишет. Развивал
ли он сам перед ними свои наивно-ребяческие понятия и нравилось ли им его
нетронутое простодушие, он также не сообщает. Сношения Киреевского с Гегелем
и его знакомыми продолжались очень недолго н поэтому не успели произвести
прочного впечатления. Киреевский с любопытством осмотрел мнения
первоклассных умов, как осматривают диковинки какого-нибудь музеума, и
оставил эти мнения нетронутыми, вероятно потому, что они резко расходились с
его стремлениями и казались ему непригодными для жизни.
В конце 1830 года Киреевский возвратился в Россию. Впечатления его
заграничной жизни глубоко запали в его восприимчивый ум и выразились в
искреннем сочувствии к западному просвещению, в сильном желании провести в
русскую жизнь начала лучшей цивилизации. В течение 1831 года он собрал
материалы для издания журнала, составил себе круг сотрудников и в 1832 году
выпустил в свет две первые книжки журнала "Европеец". {2} Сочувствие
Киреевского к западному просвещению обнаружилось в его статье "Девятнадцатый
век", открывшей собою его журнал и выразившей в общих чертах ту программу,
которой намерен был следовать издатель. В этой статье проведена мысль о
необходимости постоянного умственного общения между Европою и Россиею. "Ибо
просвещение одинокое, - говорит Киреевский, - китайски отделенное, должно
быть и китайски ограниченное: в нем нет жизни, нет блага, ибо нет
прогрессии, нет того успеха, который добывается только совокупными усилиями
человечества". В этой статье можно заметить только один существенно важный
недостаток - крайнюю голословность и бездоказательность. В подтверждение
своих идей Киреевский не приводит ни одного факта. Вся статья вертится на
отвлеченных умозрениях; Киреевский составляет себе какую-то химическую
формулу европейской образованности и потом, отвернувшись от действительных
фактов, смотрит только на эту формулу, передвигает и перетасовывает ее
ингредиенты и подводит такие итоги, которые столько же похожи на
действительность, сколько список примет, означенных в отпускном билете,
похож на живого владетеля этой бумаги. Все сочувствие Киреевского к
европейской цивилизации улетучивается в общих местах и в фразах; если оно не
выражается в междометиях и восклицаниях, то это происходит единственно
оттого, что Киреевский старается везде выдерживать тон серьезного и
основательного мыслителя. На