го, через пять лет после
смерти своего мужа, вышла замуж за Елагина. Молодой Киреевский привязался к
своему вотчиму и вырос под его влиянием. Доброе согласие его с своим
семейством продолжалось во время всей его жизни; ему не пришлось относиться
критически к личностям своих родственников, и поэтому он не испытал того
тяжелого разочарования, которое переживают почти все люди, начинающие
мыслить. Вероятно, детство Киреевского оставило в его душе самое светлое
воспоминание; до конца жизни он дорожил теми лицами, которые управляли его
первоначальным воспитанием; его совершенно удовлетворяли их педагогические
приемы, их воззрения на жизнь, их отношения к разным практическим и
теоретическим вопросам; одобряя их понятия, Киреевский сам успокоивался на
них и не чувствовал необходимости стремиться к чему-нибудь более разумному;
спокойно и приятно проведенное детство вместе с неизгладимыми воспоминаниями
оставило в его уме такой густой осадок допотопных идей, которого не могли
сдвинуть с места ни житейские волнения, ни теоретические размышления.
Любознательность Киреевского была очень велика - он много читал, серьезно
задумывался над прочитанным, но как только вычитанные идеи начинали
разрушать образы, населявшие его детство, так он отстранял их прочь,
чистосердечно называя их заблуждениями и не считая даже нужным
останавливаться на вопросе - точно ли это заблуждения. Киреевский любил те
понятия, с которыми он свыкся в детстве; а когда человек любит какую-нибудь
идею, тогда бывает очень трудно убедить его в ее несостоятельности; чтобы
опрокинуть в голове его эту любимую идею, необходим сильный толчок, крутой
переворот или постоянное влияние другого человека, стоящего выше его по
развитию и смотрящего на вещи непредубежденными глазами. Ни того, ни другого
не пришлось испытать Киреевскому.
"Мы, - пишет он к г. Кошелеву, мечтая о жизни, - возвратим права
истинной религии, изящное согласим с нравственностью, возбудив любовь к
правде, глупый либерализм заменим уважением законов и чистоту жизни возвысим
над чистотою слога".
В начале 1830 года Киреевский, воодушевленный этими высокими
стремлениями, уехал за границу; ему в это время пришлось пережить глубокое
огорчение; он сделал предложение любимой женщине и получил отказ; это
событие потрясло его здоровье, и медики предписали ему путешествие как
лучшее средство поправиться и развлечься. Его не манило вдаль стремление к
широкой жизни мысли; ему было уютно в московском кругу родственников и
друзей, и спокойное наслаждение ровными отношениями с окружающими людьми
было для него дороже кипучей деятельности и разнообразных волнений
умственной жизни. "Я возвращусь, возвращусь скоро, - писал он через
несколько дней после своего отъезда из Москвы, - это я чувствую, расставшись
с вами".
Мягкосердечный московский юноша пробыл за границею всего 10 месяцев, и
заграничная атмосфера не успела произвести в нем никакого благотворного
изменения. Он мерил западную мысль крошечным аршином своих московских
убеждений, которые казались ему непогрешимыми и которые разделяли с ним все
убогие старушки Белокаменной. Он слушал лекции известнейших профессоров,
усвоивал себе фактические сведения, сообщал в письмах к родственникам и
друзьям остроумные заметки о методе и манере их пр
смерти своего мужа, вышла замуж за Елагина. Молодой Киреевский привязался к
своему вотчиму и вырос под его влиянием. Доброе согласие его с своим
семейством продолжалось во время всей его жизни; ему не пришлось относиться
критически к личностям своих родственников, и поэтому он не испытал того
тяжелого разочарования, которое переживают почти все люди, начинающие
мыслить. Вероятно, детство Киреевского оставило в его душе самое светлое
воспоминание; до конца жизни он дорожил теми лицами, которые управляли его
первоначальным воспитанием; его совершенно удовлетворяли их педагогические
приемы, их воззрения на жизнь, их отношения к разным практическим и
теоретическим вопросам; одобряя их понятия, Киреевский сам успокоивался на
них и не чувствовал необходимости стремиться к чему-нибудь более разумному;
спокойно и приятно проведенное детство вместе с неизгладимыми воспоминаниями
оставило в его уме такой густой осадок допотопных идей, которого не могли
сдвинуть с места ни житейские волнения, ни теоретические размышления.
Любознательность Киреевского была очень велика - он много читал, серьезно
задумывался над прочитанным, но как только вычитанные идеи начинали
разрушать образы, населявшие его детство, так он отстранял их прочь,
чистосердечно называя их заблуждениями и не считая даже нужным
останавливаться на вопросе - точно ли это заблуждения. Киреевский любил те
понятия, с которыми он свыкся в детстве; а когда человек любит какую-нибудь
идею, тогда бывает очень трудно убедить его в ее несостоятельности; чтобы
опрокинуть в голове его эту любимую идею, необходим сильный толчок, крутой
переворот или постоянное влияние другого человека, стоящего выше его по
развитию и смотрящего на вещи непредубежденными глазами. Ни того, ни другого
не пришлось испытать Киреевскому.
"Мы, - пишет он к г. Кошелеву, мечтая о жизни, - возвратим права
истинной религии, изящное согласим с нравственностью, возбудив любовь к
правде, глупый либерализм заменим уважением законов и чистоту жизни возвысим
над чистотою слога".
В начале 1830 года Киреевский, воодушевленный этими высокими
стремлениями, уехал за границу; ему в это время пришлось пережить глубокое
огорчение; он сделал предложение любимой женщине и получил отказ; это
событие потрясло его здоровье, и медики предписали ему путешествие как
лучшее средство поправиться и развлечься. Его не манило вдаль стремление к
широкой жизни мысли; ему было уютно в московском кругу родственников и
друзей, и спокойное наслаждение ровными отношениями с окружающими людьми
было для него дороже кипучей деятельности и разнообразных волнений
умственной жизни. "Я возвращусь, возвращусь скоро, - писал он через
несколько дней после своего отъезда из Москвы, - это я чувствую, расставшись
с вами".
Мягкосердечный московский юноша пробыл за границею всего 10 месяцев, и
заграничная атмосфера не успела произвести в нем никакого благотворного
изменения. Он мерил западную мысль крошечным аршином своих московских
убеждений, которые казались ему непогрешимыми и которые разделяли с ним все
убогие старушки Белокаменной. Он слушал лекции известнейших профессоров,
усвоивал себе фактические сведения, сообщал в письмах к родственникам и
друзьям остроумные заметки о методе и манере их пр