не стала бы ее
читать, не спрося позволения матери; когда узник полюбил свою тюрьму, тогда
нет средств освободить его; ведь не насильно же тащить его на свет божий!
Вере до ее замужества не давали в руки ни одного романа; зато научное ее
образование было так полно, что она удивляла кандидата своими обширными
сведениями; сведения эти были, конечно, чисто фактические; Вера знала, в
котором году произошло, положим, Нердлингенское сражение, к какому роду и
виду принадлежит божья коровка, сколько пестиков и тычинок в георгине, но
значения Реформации она не понимала и общего взгляда на жизнь природы не
имела.
Наверное, г-жа Ельцова боялась Вольтера и Фейербаха так же сильно и так
же основательно, как Жорж-Занда или Бальзака. Верочке позволялось украшать
свою память всякими антиками и диковинками, но работать мыслью или
воспринимать какие-нибудь необыденные ощущения нервами было строго
запрещено.
Строгий выбор книг был только административным средством в руках г-жи
Ельцовой; цель, к достижению которой она стремилась, опираясь на подобные
средства, лежала очень далеко; надо было устроить по известной программе всю
жизнь молодой девушки, надо было искусно обежать опасный период любви; надо
было выдать ее замуж за хорошего человека, укрепить ее в понятии долга и,
наконец, поставить ее на якорь в такой пристани, в которую не заходят и не
заглядывают житейские бури, смелые мысли, беспорядочные, кометообразные
чувства. Чтобы дойти до такой пристани, надо было лавировать, и г-жа Ельцова
лавировала не без успеха.
Молодой человек, заинтересованный Верою, с похвальною скромностью
просит у г-жи Ельцовой позволения сделать ей предложение; заботливая
маменька, видя, что этот молодой человек, несмотря на всю свою скромность,
не похож на желанную пристань, отказывает ему прямо, не спросивши мнения
дочери; она даже не считает нужным сказать ей потом, что за нее сватался
такой-то. Одного этого факта достаточно, чтобы составить себе понятие о том,
насколько г-жа Ельцова употребляла во зло доверенность своей дочери и как
грубо она нарушала ее святые, человеческие права. Наконец желанная пристань
находится; добродушный, простоватый господин, бывший в университете, не
вынесший оттуда завиральных идей и превратившийся в помещика, несмотря на
свои молодые лета, оказывается достойным субъектом; эврика! - говорит г-жа
Ельцова, - и выдает за него свою дочь, которая, конечно, ставит себе за
счастье исполнить волю божию и родительскую. Ельцова умирает, вполне
спокойная. "Пристроила, - думает она, - теперь и без меня проживет; в
сторону-то сбиться некуда".
Мы видели таким образом, как формировалась Вера Ельцова; посмотрим
теперь, как она, несмотря на предосторожности маменьки, столкнулась с жизнью
мысли и чувства. Вот уже она лет девять замужем, ей уже двадцать восемь лет,
а она смотрит семнадцатилетнею девушкою. "То же спокойствие, та же ясность,
голос тот же, ни одной морщинки на лбу, точно она все эти годы пролежала
где-нибудь в снегу". И попрежнему незнакома с волнениями мысли и чувства,
попрежнему не тронута жизнью, попрежнему не прочла ни одного романа, ни
одного стихотворения.
Страшно становится за эту женщину! - Если сна проживет свои век и
умрет, не любивши, не мысливши, не испытавши ни одного эстетического
наслаждения, то, спрашивает
читать, не спрося позволения матери; когда узник полюбил свою тюрьму, тогда
нет средств освободить его; ведь не насильно же тащить его на свет божий!
Вере до ее замужества не давали в руки ни одного романа; зато научное ее
образование было так полно, что она удивляла кандидата своими обширными
сведениями; сведения эти были, конечно, чисто фактические; Вера знала, в
котором году произошло, положим, Нердлингенское сражение, к какому роду и
виду принадлежит божья коровка, сколько пестиков и тычинок в георгине, но
значения Реформации она не понимала и общего взгляда на жизнь природы не
имела.
Наверное, г-жа Ельцова боялась Вольтера и Фейербаха так же сильно и так
же основательно, как Жорж-Занда или Бальзака. Верочке позволялось украшать
свою память всякими антиками и диковинками, но работать мыслью или
воспринимать какие-нибудь необыденные ощущения нервами было строго
запрещено.
Строгий выбор книг был только административным средством в руках г-жи
Ельцовой; цель, к достижению которой она стремилась, опираясь на подобные
средства, лежала очень далеко; надо было устроить по известной программе всю
жизнь молодой девушки, надо было искусно обежать опасный период любви; надо
было выдать ее замуж за хорошего человека, укрепить ее в понятии долга и,
наконец, поставить ее на якорь в такой пристани, в которую не заходят и не
заглядывают житейские бури, смелые мысли, беспорядочные, кометообразные
чувства. Чтобы дойти до такой пристани, надо было лавировать, и г-жа Ельцова
лавировала не без успеха.
Молодой человек, заинтересованный Верою, с похвальною скромностью
просит у г-жи Ельцовой позволения сделать ей предложение; заботливая
маменька, видя, что этот молодой человек, несмотря на всю свою скромность,
не похож на желанную пристань, отказывает ему прямо, не спросивши мнения
дочери; она даже не считает нужным сказать ей потом, что за нее сватался
такой-то. Одного этого факта достаточно, чтобы составить себе понятие о том,
насколько г-жа Ельцова употребляла во зло доверенность своей дочери и как
грубо она нарушала ее святые, человеческие права. Наконец желанная пристань
находится; добродушный, простоватый господин, бывший в университете, не
вынесший оттуда завиральных идей и превратившийся в помещика, несмотря на
свои молодые лета, оказывается достойным субъектом; эврика! - говорит г-жа
Ельцова, - и выдает за него свою дочь, которая, конечно, ставит себе за
счастье исполнить волю божию и родительскую. Ельцова умирает, вполне
спокойная. "Пристроила, - думает она, - теперь и без меня проживет; в
сторону-то сбиться некуда".
Мы видели таким образом, как формировалась Вера Ельцова; посмотрим
теперь, как она, несмотря на предосторожности маменьки, столкнулась с жизнью
мысли и чувства. Вот уже она лет девять замужем, ей уже двадцать восемь лет,
а она смотрит семнадцатилетнею девушкою. "То же спокойствие, та же ясность,
голос тот же, ни одной морщинки на лбу, точно она все эти годы пролежала
где-нибудь в снегу". И попрежнему незнакома с волнениями мысли и чувства,
попрежнему не тронута жизнью, попрежнему не прочла ни одного романа, ни
одного стихотворения.
Страшно становится за эту женщину! - Если сна проживет свои век и
умрет, не любивши, не мысливши, не испытавши ни одного эстетического
наслаждения, то, спрашивает